Оказалось, сразу за площадью протекал довольно широкий ручей, рассекавший посёлок повдоль. Я пошёл по горбатому каменному мостику с кованной оградой под старину. Некоторое время, конечно, постоял на середине. Под ногами кувыркалась вода. На той стороне оказалось всё примерно то же самое: узенькие переулочки с пряничными домиками и неизменными котами, потомками тех, чьим говном лечили рак, как мы теперь знаем. Херня какая-то. А колонки за триста штук — уже не херня. Ну, пусть даже не за триста, ну видно же, что дорогие. Доставить их сюда — и то… И пиздюли волшебные — не херня. Значат ли две не херни, что третье — тоже не херня? Как учили нас древние греки со своей логикой — не обязательно. И не исключено. А я чего хочу в этой схеме? Драться также, можно даже лучше, — это понятно. И чего? И колонки за триста штук? Ну, не сами по себе, а просто чтоб покупать. Чтоб покупать просто. Как в ресторан. Тоже оказалось просто. И недорого, кстати, всего-то фиолетку и отдал, в пачке даже не убыло. И пачка — просто. Просто Кабан взял да и принёс. Сам принёс? Зачем? А можно — повторить? Во-от. И Диплодок говорил: результат обеспечить можем, а повторить — хрен с маслом. Я чувствовал, что спасительное понимание где-то рядом, только ускользает, как мокрый мышиный хвост. Что это я всё о деньгах, до о деньгах… Делать-то чего? Абсолютно непонятно. Тему-то где взять для разработки?.. Жрать охота.
Оп-па. Попросил — и вот, пожалуйста: железный ларёк-броневичок в переулочке — шаурма-гриль. Это для нас. Прикольно. А если бы не шаурма, а колонки, к примеру? Или — чемодан денег? Так можно?.. Дивный запах курицы с чесноком на углях, несущийся из амбразуры ларька, не давал сосредоточиться. К лобовой его броне конторским клеем были намертво припечатаны листы из школьной тетрадки, на которых школьной же синей пастой было выведено: «По-арабски большая — 50р, маленькая — 40р» и «Классическая большая — 40р, маленькая — 30р». Мелочи у меня не было, и я сунул в чёрную амбразуру фиолетку. Там её ухватил кто-то невидимый.
— Большую по-арабски, пожалуйста. А кофе есть три в одном?
Ответа не последовало, сдачи тоже. Внутри киоска-броневичка явно ощущалось движение, так что я, взгромоздясь на высокий табурет, как та ворона, принялся ждать. Минут через 10, когда я совсем уже собирался было постучать кулаком по броне, из амбразуры показался салфеточный сверток в полиэтиленовом пакете, размером с новорожденного младенца. За ним последовали пластиковый стаканчик и сдача. Ухватив всё это, и сказавши невидимому танкисту «спасибо», я расположил добычу на металлическом козырьке, приваренном к броне с фронта. Запах от шаурмы шёл такой, что я чуть слюной не истёк. Только как её, блин, есть-то? В рот же не влезает. Изловчившись, я принялся отгрызать под углом, стараясь не давать конструкции разваливаться. Арабская оказалась с чесночно-сметанным соусом, и тончайшей полусырой картошкой, припущенной, очевидно, в кипящем масле, не считая всякой овощи. Охренеть. Шаурму я держал двумя руками и натягивался, на неё, как удав на добычу. Пожирая, я отчетливо ощущал, как сам превращаюсь в шаурму. Тяжело дыша, глотал сладкий игрушечный кофе.
Вдруг из какого-то переулка, к шаурмячной выскочили две девчонки, как два чёртика из табакерки. Вид они имели престранный: первая, наливная, как помидорка, была упакована в косуху и всё время прискакивала, стуча высокими «Гриндерсами». Вторая напоминала грустную змею в очках и зябко куталась в какой-то болоньевый плащик, как сексуальный маньяк из лесопарка. Обе чучундрии были лохматы, словно только что из печки вылезли, и, кажется, слегка подшофе. Меня они демонстративно не замечали, как умеют только симпатичные девчонки, желающие привлечь к себе внимание.
