— Спортом занимаешься? — майор, похоже, решил сходу поставить мне детский мат.
— Нет, — бесстыдно соврал я.

— Ну вот, — расстроился майор, — Только познакомились и сразу обманываешь. Нехорошо. Написано ясно: полноконтактное карате, коричневый пояс. Доски руками ломаете?
— Это лучше спросить у тех, кто писал. Я филолог, только книжки читаю.
— Вот смотри, филолог, — майор извлек из пластиковой папки листок, исписанный медицинским почерком, выпучил глаза, и принялся читать, шевеля усами:
— «…у первого потерпевшего, предположительно от удара тупым твердым предметом, сильно деформирована глазница, осколками лицевых костей значительно повреждено глазное яблоко…» Лопнула глазница, значит, — счел необходимым пояснить он, и продолжал. — «У второго — черепно-мозговая травма средней степени тяжести, у третьего — открытый перелом коленного сустава… У всех троих диагностировано тяжелое сотрясение мозга… Прогноз — осторожный» — это Парисовна пишет, — снова пояснил майор, и принялся давить взглядом. — Ну и какой ты филолог после этого?

Я мысленно поблагодарил Пашку, который любил потешить самолюбие, выбалтывая некоторые штуки, скажем так, служебного пользования. В частности, как вести себя на допросе. «Запомни: главная разводка — ты хороший парень и я хочу тебе помочь. Это хуета полная. Никаких друзей у тебя там нет и быть не может, — объяснял Пашка после пятого литра разливняка в отцовской баньке, где мы имели обыкновение париться каждую неделю еще со школы, — На самом деле, даже пофигу, правду ты говоришь или нет. Главное — есть ли смысл с тобой работать. Работа заключается в том, чтобы тебя посадить, либо вербануть, что то же самое, только с отсрочкой. Не факт, что ты сможешь им помешать, но уж помогать-то точно незачем. Поэтому. Если с оперативными приемами знаком, никто с тобой возиться не будет. Поставят отметку «для разработки бесперспективен» — и все. Конечно, если конкретно по тебе приказа не было. Зачем лишний гемор? А будет приказ — так и так все расскажешь, есть методы. Даже бить необязательно. Просто будут оперов менять и допрос часов семнадцать. Раз уж поговорить любишь. Поэтому чем меньше говоришь, тем лучше. Если говоришь — говори только то, что в паспорте написано. Главное — ничего не объясняй. Включай тупого. И не вздумай шутить. А лучше вообще молчи. Тем более — ничего не подписывай. То есть вообще ничего: ты не обязан. Будут грузить — повторяй, как попугай: статья 51 Конституции РФ — никто не обязан свидетельствовать против себя и своих близких. Они, конечно, скажут, что посадят за отказ от дачи, только фактов таких до сих пор не было. А вот заехать по своим же первым показаниям — это как за милый мой, три четверти так и садятся»

Поэтому я именно что включил тупого и продолжал:
— Филолог-русист. По древнерусской литературе специализируюсь.
— Ну и зачем ты их избил?
— Я их не бил.
— А кто? Тут кроме тебя одни бабы.
— Не знаю.
— Слушай, — майор перешел на доверительный тон, — Никто тут о них переживать не будет. Наоборот, благодарность тебе выпишем. Они ж на режимный объект забрались. К тому же — чистая самооборона…
«Ага: превышение и тяжкие телесные. Очкарик, между прочим, так на пятерку и заехал» — подумал я, и повторил:
— Я их не бил.
— Они ж в себя придут — все равно опознают! — проговорился майор; сообразив, как будто сам себя по губам хлопнул.
— Тем более, — тут уже я, кажется, сболтнул лишнее, — Я их не бил.
— Так. — майорская шея налилась, усы стали переходить в боевое положение: щетиной к собеседнику, — С тобой, как с человеком, а ты…

Откровенно говоря, сделалось страшновато. Хрен его знает, какие у них порядки в этом Кыштыпе. Такого барсука могу раз на раз и не вывезти. И не найдут потом. Вместо свободы и куража изнутри скрючила предательская деревянящая слабость. Я вдруг почувствовал, что слегка укололся о трофейную булавку-змейку. Это отрезвило. Даже не знаю, как она оказалась у меня в руках. Я и забыл о ней напрочь, сунув в карман олимпийки еще тогда, в башне.

Я вынул руку из кармана и показал менту костяшки кулаков — чистые, как снег зимой, только на правой белел узкий шрамик.
— Ну, по зубам-то ты кому-то заряжал, — удивленно хмыкнул опер.
— Это еще в школе, — отвечал я.

Действительно, устроить три сотряса без ссадин и гематом на кулаках было немыслимо, разве что битой. Но биты у меня не было и быть не могло, это даже опер понимал. Усы его опустились, физиономия приобрела недоумевающее выражение, как у барбоса, потерявшего мячик.
— Неужели правда не ты?
— Не я, — я сам себе удивлялся: ни голос не дрогнул, ни взгляд не отвел. Могу, оказывается.
— Ну значит, у нас тут ходит какой-то отморозок, — устало вздохнул Леопольд Федорович. — С ребятами Серебрянского я уже говорил, да они бы и не отпирались. Они-то знают, что за этих ничего не будет… А больше — некому. Точно не ты?

Чувствуя себя полной скотиной и победителем одновременно, я повторил:
— Не я.
— Ну не ты, так не ты. Ты тогда поаккуратнее тут, филолог. Заходи, если что, чайку попьем. Зальчик у меня нормальный, боксерский, повозимся, а то зажиреешь тут. Прямо за станцией, там раньше КП был.

Я кивнул. Он пожал мне руку и вышел, подмигнув буфетчице и девчонкам. Нормальный, вроде, мужик… Или это их разводки мусорские? Вдруг действительно за этих ничего не будет?.. Провентилировать бы этот вопрос аккуратненько. И главное — как у меня это получилось-то? Ведь — как молотком по мокрой картонке. И девки сами на хер падают, кстати. Неужели правда вся эта их магия работает?.. Ну круто же! От восторга обретенной силы хотелось с места запрыгнуть на стол. Мысль о том, что я же вот считай только что своими руками искалечил трех человек, и, собственно, только чудом не убил, — была чиста и ясна, как родниковая вода, и не парила совершенно. Чмокнув в щечку обалдело моргавшую в дверях Марусю, я поскакал к Диплодоку.

В холле с пальмовыми кадками меня неожиданно изловила Елена Парисовна, словно специально караулила.
— Пошли, — сказала безапелляционно. Вот бы кому здесь опером работать. Я и пошел.

В кабинете она мигом расчехлила и подключила диплодочью коробочку со стеклянным глазком, и загудела ноутбуком. Я хотел что-то спросить — только руками замахала. Бросила мне какую-то салфетку:
— Пальцы протри. Давай! — кивнула на коробочку.

Я послушно тыкал пальцами в стеклышко. Вдруг стало смешно — как с медсестрой в баночку пописать. Елена Парисовна была, между тем, серьезна, как обычно бывают женщины, расстегивая мужику ширинку. Изловчившись, я вытянул шею и заглянул в монитор. Это ее почему-то заметно разозлило, и она резко отвернула ноут, хотя с Диплодоком они демонстрировали мне результаты этих странных измерений вполне охотно. Почему его здесь нет, кстати?.. Я успел заметить, что шары чакр увеличились раза в полтора и оболочка вокруг силуэта стала сильно гуще и напоминала теперь ощетинившегося ежа.

— Ну и что? — как-то туповато спросил я, все еще надеясь на дружеское расположение.
— Что вас интересует? — с металлическим шипением отозвалась Елена Парисовна, причем глазки ее под очками превратились в черные точечки.

Я пожал плечами, развернулся и вышел. Ругаться с бабой Диплодока явно не следовало. Естественно, выходя из кабинета, я свернул не в ту сторону, и вместо холла оказался в медицинском коридоре. В голову пришла шальная мысль — а ведь эти тоже где-то здесь лежат, куда их еще девать-то. Хрен его знает, что я собирался с ними делать; посмотреть тянуло отчаянно. Я вертел башкой, стараясь на ходу зацепить взглядом какую-нибудь приоткрытую дверь. Все палаты, однако, оказались на этот раз заперты наглухо, даже та, где лежал несчастный Виталик. Я вышел на лестницу и наугад поднялся наверх. И как теперь с этой стороны искать диплодочью берлогу?.. Кривая, однако, вывела почти сразу же. Ошибки быть не могло: вот она, дверь с отдельным домофоном. Я нажал на звонок.

— Санчо, ты? — сказал Домофон уютным диплодочьим голосом.
— Я, — говорю. Опять он меня ждал, что ли?

Дверь открылась и я вошел. Диплодок сидел за своим столом, голый по пояс, лысый и пузатый, как буддистский демон, и лыбился по своему обыкновению.
— Чаю хочешь? — спросил он.

Я кивнул.
— Мне можешь ничего не рассказывать, — радостно сообщил Диплодок, возясь с космическим своим чайником. — Может, спросить что хочешь?
— Да, если честно. — отвечал я, постепенно приходя в себя, — Чего Парисовна такая злая?
— Серебрянским пахнет. — непонятно ответил Диплодок.
— В смысле?
— Ну, от тебя. Она его не любит.
— Так я ж его так ни разу и не видел. — удивился я.
— Естественно, — радостно согласился Диплодок.
— Так как же?..
— Частоту словил как-то. Оно неожиданно раскрывается. Чакорки подросли? Ну вот. Теперь возьмет тебя. Сейчас чайку попьем — подвигаемся.

В упор не понимая, что происходит, я прихлебывал чай, задумчиво пережевывая всплывшие листики заварки.
— А эти трое кто были?
— Обезьяны. Бабуины: У-У! — Диплодок вдруг запрыгал и замахал лапами, изображая удивительно похоже. Потом также мгновенно успокоился и махнул пофигистически: — Пролезли как-то, бывает.
— То есть, купол дырявый, все-таки?
— Ну, немножко дырявый… Мало ли, поле ослабело. Не думай об этом, — глазки-бусинки Диплодока смотрели, не мигая.
— И что с ними теперь?
— Да ничего. Парисовна подлечит и домой отправят. Ты можешь к Федорычу зайти, он тебе благодарность выпишет.

Я неожиданно для самого себя покраснел.
— Я ему уже сказал, что это не я…
— Срать!.. Все равно заходи, — радостно заржал Диплодок. — Федорыч вообще мужик хороший, хоть и мент. Только в наших делах вообще не понимает. Их специально таких ставят, чтоб способностей — ноль. Думают, будет давать объективную картину. А он тут как Алиса в стране чудес. Ему с нормальным человеком поговорить — за счастье.
— А почему ему крышу тогда не сносит? — припомнил я давешний разговор.
— Так он из ссыльных, здешний считай. У него вся родня на том немецком кладбище, где ты с девками куролесил. Когда поселок строили, он еще пацаном был. Потом отучился и сюда вернулся, снабжение-то хорошее было по совковским временам. Ну и взяли, чтоб с чужими не возиться. Тут до него как раз куратор в дурку уехал. Ну что, пошли подвигаемся.

Мы вышли в центр зала, между колонками и поклонились друг другу. «А если я и его также?» — мелькнула мысль. Оказалось, однако, что ни фига подобного. Диплодок гонял меня, как всегда, и я, сколько ни старался, не мог вызвать снова то состояние спокойного и беспощадного разрушения. Я не мог повторить! От неожиданного бессилия хотелось заплакать.

— Ты не переживай, — сказал Диплодок, который, как обычно, читал меня, как раскрытую книгу, — Это потому, что меня ты не боишься по-настоящему. Знаешь, что я тебя убивать не буду. А оно включается только под реальной угрозой смерти, это ключ. Ну, или если ты воспринимаешь её как реальную. Потом уже, как научишься, — сможешь, включаться, когда захочешь. А пока — так. Главное, ты теперь знаешь, как это. Дальше состояние сам вытащишь потихоньку, как змею из норы за хвост. Вот управлять им — сложнее. Я сам очнулся как-то, смотрю — одному нос откусил и пережевываю. А другой на коленях стоит и плачет: дяденька, не ешьте меня!.. Были случаи, люди только через неделю в себя приходили… А ты хорошо прибавил.

Выйдя из института, я уселся на лавочку возле бобриного фонтана и закурил. Как-то требовалось все это осмыслить. События слепились в какой-то мусорный ком, и этот ком, такое ощущение, скакал прямо на меня, как перекати-поле. Некроманты-неформалы, мумия-Виталик, Елена Парисовна со своим прибором и Александра Натальевна без штанов, Вороныч с картой, обезьяны с расколотыми, как орехи бошками, какие-то неведомые бойцы Серебрянского, диплодочьи хиханьки, сама практика, в конце концов, к которой я еще даже не приступал… Я попытался успокоить мысли, дыша животом, как перед каратистской тренировкой. Что из этого важнее всего здесь сейчас? Ну, пожалуй, все-таки обезьяны — как-никак, ЧП с тяжкими телесными. А стало быть — и карта, они ж за ней приперлись. Мало ли, может, еще придут — кто там этих бабуинов считает?..

Почему я не сказал Диплодоку про карту? Забыл? Может и забыл, трудно сказать. А может, и правильно. Как-то странно он про этих бабуинов… Главное, сам столько про купол рассказывал, и тут получается, купол не держит ни фига, и ему что, пофигу? И на хрена вообще кому-то эта карта, если ее в библиотеке выдают по первому требованию? Ну, пусть на той, которую Вороныч выдает, крестика нет… Кста-ати, посмотрим-ка повнимательнее, что там есть. А то все как-то не до того, задергали совсем чучундрии. Я вытащил и развернул обе карты. Детская игра «найди десять отличий». Отксеренная Воронычем получилась чуть меньше оригинальной, при этом видно, что первый ксерокс делали именно именно с нее, вон даже сгибы просматриваются… так, а крестик?.. ну вот и крестик, собственно, совсем бледный, правда, и все-таки — вполне просматривается… ну да, ксерокс же просвечивает, в принципе, та же лампа, вот и считал тайнопись. Значит точно это уже никакая не тайнопись, и оригинальная карта — стоит приблизительно ноль, как говорит Диплодок. Тем более, там все давно перекопано, я же сам видел.

Совсем интересно. Зачем тогда бабуинов посылать? Может, карта — только предлог, и это какие-то очередные местные пробивоны, вроде истории с Серегой? Ну допустим. У них тут, похоже, так принято. Тогда вопрос — от кого приезжали. Тут без вариантов — Вороныч. Больше просто некому, я ж карту никому не показывал, и бабуины про нее откуда-то знали. Значит, либо его пацаны, и он тут реально Дон Корлеоне, либо стуканул кому-то.

Тогда логично поговорить с Воронычем. По-хорошему. На хера еще тут разборки. Можно вообще карту ему отдать и посмотреть, как среагирует. Даже если это он — ну вернул и замяли. Каждый себя показал, есть за что уважать друг друга. Тем более, мне-то она зачем? А если все-таки не он, — может, концы какие покажутся…

Вторую сигарету я прикурил от первой. И вдруг услышал:
— Фу! — явно в свой адрес. Как собаке.

Волна бешенства накатила и чуть не сбила шторку. Борцов с курением я с некоторых пор ненавидел люто. После первого курса в Универе стало мерзко. Курение было неизменной частью академической культуры, и вот эту культуру начали давить. Раньше только что в аудиториях не смолили, и то некоторые старые преподы позволяли себе, как привилегию. Тот же Моисей Зосимович, к примеру, после лекции частенько доставал из стального военного портсигара папиросу Казбек, чиркнув спичкой, делал несколько затяжек, и прятал папиросу обратно в портсигар. Портсигар у него был правильный, герметичный, и папироса там гасла мгновенно. Я потом тоже пробовал завести себе портсигар, и быстро выяснил, что современные закрываются неплотно, сигареты в них быстро сохнут… Теперь гадюка-ректор понабрал каких-то гопников, которые бродили по этажам и с видимым удовольствием ловили студентов с сигаретами. Унижение было колоссальным. Я прям физически чувствовал, как втыкаю тлеющую сигарету в глаз этой мрази, накидываю в висок с левой, и херачу его тупую башку о железную урну, которую тут специально для окурков и поставили… Что было, конечно, совершенно невозможно. Только в студенческом гимне и осталось:

Я уселся на окно
И смотрю на улицу
В сигаретном облаке
Фонари сутулятся…

Не посидишь больше на окошке с сигареткой, просрали, суки вялые, вольницу студенческую, просрали и получили залупу на воротник, пионеры пустоголовые…

Я поднял глаза, зверея. На меня лыбился здешний азиат-болванчик, как я уже понял, Черночанов. В руке его находилась неизменная трубочка, которую он, пидарас, спокойно насасывал! И еще мне про курение втирает. От такой наглости ярость как-то подклинило, и бешенство схлынуло, словно кипяток с огня убрали.

— А это — не фу? — обалдело указал я сигаретой на его трубочку.
— Табак курю. — сказал Черночанов. — А ты — что? Навоз. — гордо сформулировал он.
— Чего навоз-то? — я вытащил широкую пачку Dunhill с золотым обрезом, — Настоящие.

Курить Dunhill у нас считалось особым шиком: табак должен быть правильным. Либо Dunhill либо уже «Прима», если пустой. LM — «Любовь Мента» — пусть задроты смолят…
— Навоз. — убежденно повторил Черночанов. — Табака там нет (у него опять получилось: «н-т») Мине бросать нельзя, — вдруг как-то погрустнев пояснил он, — Сердце. Ты молодой — бросай. — он снова просиял, как лампочка.

Я смотрел на узбека в бабочке и не мог понять — он правда добрый или просто издевается? И все-таки злиться на него было совершенно невозможно. Рассмеявшись, я бросил почти целую сигарету в чугунную, с литьем, урну. Казалось, даже бобры ржут.
…К Воронычу я зашел, все-таки несколько стремаясь. Стараясь не уронить взгляд и не потерять улыбку, положил старую карту на стойку.
— Вот. Постеснялся сразу вернуть, извините. Гостей, если что, всегда встречу.

Вороныч и ухом не повел. Как ни в чем ни бывало, достал том с историей Кыштыпа, отлистал страницы, вложил карту на место, и не спеша проговорил:
— В хорошей книге все всегда должно быть на своем месте. И гостей мы всегда приглашаем сами. Будете что-то брать?
— А вот по этой площадке с башенками больше нет ничего? Здесь — я указал на лежащий на стойке том, — только очень общие сведения. Может, кто по ним работу писал?
— Про гору здесь все, — Вороныч слегка похлопал ладонью по тому, — Исследованиями, насколько я знаю, никто не занимался, да и вообще почти никто туда не ходит, — далеко, подниматься долго…

В последней фразе мне померещилась едва заметная усмешка. Что-то он все-таки знает, не зря сидит в этой библиотеке со времен палеолита. Ладно, будем устанавливать контакт потихоньку, сейчас расспрашивать явно не время... Стараясь не распустить ускользающую мысль, я проговорил:
— А дайте, пожалуйста… англо-русский словарь.

Вороныч, сохраняя покер-фейс, протянул мне потрепанный серенький томик в чернильных пятнах, как из рукава вытащил. Не отходя от стойки, я налистал букву D. Так, Dunhill здесь нет, и вот, пожалуйста: «Dunghill — навозная куча». Пожелтевший разворот словаря напоминал несуразную бабочку хитрожопого азиата.