— А фраер этот — кто такой? Которого переехало? — спрашиваю.

— Виталик Оловин, из сынков. Папа у него — большой профессор был, по спортсменам работал как раз. Чтобы не так горели. Неплохие техники выдавал между прочим, многие применяются. Основано на активизации митохондрий в клетках через интервальную нагрузку. Восстановление хорошее дает, выносливость… По всему там ожидалось омоложение… Ну и даже практически получилось. Дедушки у него аж марафоны бегали тут по горам, — и все равно, сука, — дедушки. Выглядят получше, да. При этом помирают точно также — с семидесяти пяти до восьмидесяти пяти, правда, относительно здоровыми. У некоторых даже стоял нормально. Профессор потом уже, как сам помирать собрался, сюда приехал и говорит: херня все это, ребята, и все дело в воздействии лунного света на эпифиз… Хэзэ, что он там увидел, ковырялись с этим эпифизом и до сих пор ковыряемся… Ну и сынок тему продолжал, пытался адаптировать для всякого массового фитнеса. Чтоб они там не уставали хотя бы. Сейчас, наверное, Натальевна тему заберет, раз он ее пер. Тема хорошая, по деньгам перспективная.

— А как он умудрился под вагонетку, ты не в курсе? Я-то внутри был, не видел ничего.

— Э-э-э, — Диплодок поскреб щетинистую шею, — Непонятно. Меня ж там тоже не было. Кто был, говорят, ни с того ни с сего руками взмахнул и ахнул. Может, голова закружилась, бывает с переебу… Если оклемается как-то, сам расскажет, он же, как это ни странно, до сих пор жив. У Парисовны лежит на аппаратах. Позвоночник сломан, черепно-мозговая, множественные переломы и повреждения внутренних органов, — и живет. Странно устроен человек. Ткни в нужное место — выключается, и в то же время, как мешок — крои-сшивай, как хочешь…

— Может, заколдовала, — полушутя бухнул я, и сам удивился, как очевидно и естественно это прозвучало. Диплодок против обыкновения даже не улыбнулся. Чертил что-то желтым когтем по разложенной на столе карте, как тот физик на салфетке. Пуговичные его глазки напоминали выключенный советский телевизор.

— Скорее сам слился, — заключил он. — Пизда, она ж бездонная, особенно у таких… Это ж уметь надо… Тогда что угодно можно вытащить…

— Что вытащить? — переспросил я.

— Э-э… — Диплодок переключился в обыкновенное свое благодушие, — Вот учитель мой, Ванечка…

— Это который рак кошачьим говном лечил? — перебил я.

— Ага, — Диплодок продолжал, — …он деньги вытаскивал. Всегда ебал теток, которые на деньгах сидят. Хоть бизнесменша, хоть кассирша — без разницы. Главное, чтоб поток через нее проходил. Он сам такой весь импозантный был, седовласый, в кашемировом пальто… Гипнотизировал их на раз: «Пойдем» — говорит, — «Пошли». И все, ебет ее, потом деньги сами приходят. Не от нее даже, просто заплатит кто-нибудь или квартиру подарит… У него пачки по всей хате валялись, даже не считал. Потом, уже когда съебашило, его жена дома закрыла, так он пачку доставал, в окно выкидывал и говорил просто первому встречному: возьми литр, милок, остальное — тебе. И всегда приносили. Он веревку скинет, поднимет, выпьет винтом — и за следующей. Так и жил, пока не сгорел. Там даже под окном дежурили некоторые…

— И что, сгорел потому что слился?

— В том-то и дело, что нет. — Диплодок, видимо, уже рассуждал вслух, — Если сольешься, как раз не сгоришь. Наоборот, пизда огонь поглощает. Ну — принимающая система. Скорее развалишься, не соображаешь ничего и ничего не можешь… ну или вот так под поезд — вполне реально. У него именно что огня было очень много, им всем хватало… Зимой всегда без шапки ходил и без перчаток. Просто сам не выдержал, вот и съебашило. Там же физически пожар был, вся квартира выгорела.

— А у этого Виталика, значит, огня было мало?

— Да, он такой был, скромный парень, спокойный. Не без способностей — и не более того. На детях гениев природа отдыхает. Они ж обычно энергию на несколько поколений вперед расходуют, как в кредит живут. Редко когда династия… Поэтому и ученики не по роду идут обычно. У Ванечки вон дети тоже никакие. Внуки могут быть интересные или правнуки, когда уже энергия восстановится.

— Погоди про внуков, давай про пизду поподробнее.

— Ну а что про пизду? Как гравитация. Сильнее ничего в мире нет. Кино такое помнишь —«Основной инстинкт»? Ну вот он правда основной. Сопротивляться невозможно. Вернее — только прямым чудом, все равно, что левитация. Святые — могут. И то, как говорят летчики, все, что летает, рано или поздно упадет. Ну а дальше женщина берет эту энергию и делает с ней что угодно. Может детей рожать, может деньги, может карьеру тебе, например… И может, конечно, все слить, что в большинстве случаев и происходит. Научись управлять женским разумом — и сможешь все. Проблема в том, что в голове у них — сам понимаешь… Ну а если женщина эту силу знает и умеет использовать, тогда все, туши свет. С гравитацией не поборешься, да и не заметишь даже. Так что ты с местными бабами поосторожнее. Мне, помню, Ванечка тоже запрещал. Я, говорит, ебу, а ты — не вздумай. Ну и самого все равно съебашило. Потому что они, видимо, поглощать могут без ограничений, а вот мы пропускать — уже нет… Ну а кому и пропускать нечего.

Я катал бабкин мячик в кармане олимпийки, раздумывая, спрашивать о нем или нет — и не стал; вернее, даже смог сформулировать вопрос; мысли ушли в другом направлении.

— Ну ладно, а что за площадка с башнями?

— А хер его знает, — ответил Диплодок, — Это еще до нас делали. Ну, так-то все понятно: большой круг. Двенадцать стихий, двенадцать апостолов, двенадцать месяцев в году… В сутках тоже два раза по двенадцать…

— Погоди, стихий же пять?

— Это малый круг, Иван Бодхидхарма сделал, когда в Китай пришел Шао-Линь свой открывать. Ну, так для заняток проще, там основные. У тех же китайцев в годовом цикле — уже двенадцать. Ты когда новый год празднуешь, там же всегда какой-нибудь синий бык или типа того?.. Ну вот, это большой круг и есть. Только что с ним делать — непонятно. Те же китайцы в своем кун-фу пользуются малым — и нормально. Апостолов тоже только четыре толком описано, ну, плюс какие-то апокрифы… Там, по идее, в центре философский камень должен быть. Коммунисты, когда здесь обосновались, даже перекопали все, думали — правда камень, дебилоиды…

— А как там, кстати, с этим, с Серебрянским? — овладеть настоящим кунг-фу представлялось мне интереснее, чем всеми камнями, от философского до краеугольного.

— Да никак, — махнул лапой Диплодок, — Ни да ни нет. Говорит, ждите, пока Луна сменится, там видно будет. Ладно, пошли позанимаемся.

От Диплодока я вышел освеженный пиздюлями. Я уже почти научился ориентироваться в институтских коридорах, соединяющихся, казалось, в абсолютно произвольном порядке. Из коридора вываливаешься в какой-то пенальчик типа курилки, оттуда вторая дверь по часовой, там тоже какой-то странный коридорчик буквой Г (зачем он нужен?), дальше можно на лифте, можно по лестнице. В лифте кнопки без обозначений, так что проще по лестнице, тем более, всего два этажа. Наверняка еще есть подвал, только как туда уехать, непонятно, код какой-то, что ли… Я уверенно свернул с лестничной клетки, и конечно же, вышел не туда. Вместо институтского холла с пальмами — какой-то серый коридор с отчетливым запахом озона. Это, видимо, владения Елены Парисовны. Ага, вот и кабинетик, где чакры мерили, дверь приоткрыта, никого.

Сам не зная, зачем, я двинулся дальше по коридору. Вдруг одна из дверей приоткрылась — и вынырнула та самая тетя, змееподобная, которую несчастный Виталик в башне порол. Александра Натальевна, надо полагать. На ходу она вытирала слезы. Увидев меня, мгновенно натянула строгую маску, что твой Фантомас из детского фильма. Мне вдруг стало смешно. Когда видел женщину без штанов, развидеть уже не можешь. В сочетании с начальственным ликом голая жопа дает своеобразный эффект. Изо всех сил стараясь не лыбиться, я прошел мимо. Краем глаза через полуоткрытую дверь заметил на койке замотанную бинтами мумию на каких-то растяжках. Это, по-видимому, и было то, что осталось от Виталика. Надо же, а она-то переживает, оказывается.

— Нет, я не поняла, а что смешного?! — услышал я в спину.

Блин, неужели все-таки улыбнулся? Да нет же, вроде... Т-твою ты мать, нажил себе врага на ровном месте. Теперь главное — не оглядываться, как мы знаем. Не оглянуться, между тем было немыслимо. Машинально я сжал в кармане олимпийки бабкин мячик. Отчего-то стало полегче. Волна враждебного внимания как-то обтекла меня и схлынула, не захватив. Впрочем, не уверен, что не обернулся бы от второго окрика, обратись она ко мне лично. К счастью, коридор заканчивался поворотом. С облегчением я нырнул на какую-то лестницу.

Поплутав немного, снова оказался в диплодочьем предбаннике, откуда на этот раз безо всяких приключений выбрался в холл с пальмовыми кадками, вышел через стеклянные двери и направился в библиотеку. Пора уже как-то самому учебный процесс организовывать, раз уж им здесь всем на все пофиг. Пусть будет с утра Диплодок, потом библиотека, дальше — как пойдет. Так и напишу в отчете, если что.

…Принимая заказ, библиотекарь-Корлеоне смотрел на меня, как старый мафиозо на праштрафившегося раздолбая-капо. Я уже был готов услышать что-то вроде «Ты очень огорчил меня, сынок». Оказалось, примерно так оно и есть.

— Ты зачем карту взял? — спросил он со своим плавающим акцентом, скорее грузинским, чем итальянским.

Предъява получилась не в бровь, а в глаз. Как это он спалил, интересно? Неудобно, блин. Какая-то странная тягучая сила помешала мне просто вернуть карту и сказать «Извините, спасибо».

— Не брал я никакую карту, — отчеканил я, глядя библиотекарю прямо в глаза. «Что ты делаешь, идиот?» — ревела в голове бесшумная сирена.

Дон Корлеоне отчего-то сразу включил заднюю.

— Ну не брал, так не брал, — вздохнул он и полез за книжками. — Хочешь, я тебе копию сделаю?

Ну, на такую примитивную разводку меня было не взять. Приемы оперативной работы от Пашки были более-менее известны.

— Я же говорил, что не брал. Если она у вас, то сделайте, конечно, интересно будет посмотреть. — я прям физически чувствовал, как на мне сверкает божья роса.

Дон Корлеоне посмотрел на меня грустными глазами-маслинами, говорившими: «Ну не сука ли?!» — пошуршал какими-то бумажками, погудел принтером, — и надо же, вместе с моими тетрадками выдал карту, точно такую же, как я спер, только отпечатанную на стандартном листе А4. Вот и стоило огород городить?..

Едва я устроился в кресле со своими фолиантами, как в библиотеку вломились чучундрии, словно погромщики в храм.

— ЗдрасьтеДмитрийВороныч! — короткой очередью на бегу оттарабанила Помидорка и устремилась ко мне. Казалось, из-за бюста ее слегка занесло на повороте. Сзади, как терминатор, надвигалась Васа и что-то гудела.

— Приветики! — дыша, как после спарринга, зашептала на меня Помидорка, пытаясь соблюсти библиотечную тишину, — Пошли скорее!

— Куда опять? — прошипел я в ответ.

— Ты чо?! Виталика просматривать, помрет или нет. Юра практикум проводит. Пошли!..

Это действительно представлялось интересным. Вернув тетрадки Воронычу, я отправился вслед за чучундриями.

— Слушай, а почему он — Вороныч, — спросил я Помидорку, когда массивная библиотечная дверь плотно закрылась за нами.

— Он — Воронов Дмитрий Ароныч. Поэтому — Вороныч. Ты только не вздумай его так назвать. Это он только мне разрешает, за сиськи. — простецки отвечала Помидорка. Девичья стеснительность у нее отсутствовала напрочь. Свой братан, хоть поссать с ней ходи за компанию.

— Есть за что. — уважительно отметил я.

Мы вернулись в институт.

В палате отчетливо пахло больницей. Мумия Виталика лежала на электрической кровати, в бинтах и проводах. Жили только мутные от наркоза глаза, и была в них боль невыразимая. «Блин, не дай Бог, конечно, самая жуткая хуйня, которая только может быть, как в жопу выебли» — подумал я. Юра стоял посреди палаты в каком-то безумном френче, слегка покачиваясь. Издалека его можно было принять за фашиста, повешенного партизанами. Елена Парисовна возилась, поправляя провода и шланги капельницы. Ноут ее стоял рядом, на стеклянном столике. Вдоль стеночки на стульчиках расположилось несколько незнакомых персонажей явно медицинского вида. Один был совершенно лыс, другой животаст, третий — здрасьте-пожалуйста, феечкин ботаник. Он тут доктор, оказывается. Теперь главное — не хворать. Не разойдешься, блин, с людьми на деревне. Да и хер с ним, думаю. Александры Натальевны не наблюдалось. Мы с чучундриями устроились на стульчиках напротив этой медбригады, как Монтекки и Капулетти.

Юра вдруг, не переставая раскачиваться, начал вещать, как будто включили звук. Говорил он, как обычно, плавно, несколько даже нараспев:

— Нить Атропос не повреждена, и судя по всему, довольно длинная, жить будет достаточно долго. Нить Клото истончена, скорее всего, по мере лечения частично восстановится. Нить Лахесис оборвана, в этом воплощении уже ничего значимого не сделает. Может начать пить алкоголь или приближать переход каким-то другим нерадикальным способом. Точки смерти множественны, и ни одна не раскрыта, думаю, примерно соответствуют травмам.

— А позвоночник? — спросил лысый доктор.

— Лечите, — пропел Юра, — С двумя нитями из трех физически вполне может начать передвигаться, с известными ограничениями, конечно, — Обрыв жизненных путей все равно будет сказываться. Впрочем, в этом воплощении он пришел не вершить, так что это не будет для него слишком мучительно.

Эскулапов, судя по всему, полученная информация вполне устроила.

— Попробуйте просмотреть, — мягко обратился Юра уже к чучундриям. Видя, что я откровенно не врубаюсь, добавил уже персонально для меня: — Просто расслабьте глаза, когда контуры предметов начинают плыть и смотрите не на него, а в пространство между ним и вами. Как будто хотите увидеть воздух. Не волнуйтесь, я буду сопровождать.

Тренировки приучили меня действовать не думая, когда требуется. Расслабить — значит расслабить. На воздух так на воздух. Кажется, я даже что-то увидел. Вернее, слово «увидел» здесь не подходит. Даже «почувствовал» — не назовешь. Почувствует ли комната, что на лампочку пытаются подать электричество по проводу, который до этого пожевала собака? Ну или веник сломали все-таки, хоть и не совсем, — это как со стороны ощущается? Поэтому нити, наверное… Юра довольно кивнул, видимо, я действительно что-то уловил.

На этом, собственно, сеанс и закончился. Юра безо всяких послесловий типа «Спасибо, коллеги», выплыл из комнаты. Чучундрии устремились за ним. Я — за чучундриями. Не с докторами же тут сидеть.

— Пойдем, тут местечко есть прикольное, — махнула мне Помидорка.

Мы вышли из института. Странно, вот уж кто-кто, а Юра точно двигался небыстро. И все равно мне приходилось прикладывать определенные усилия, чтоб не отстать. Это было неудобно, все равно что гулять вместо собаки с котом. Поплутав по переулочкам, мы вышли к чудному барчику с характерным названием «Еретик». Вход украшала композиция в виде ведьмы на метле, при посадке впилившейся в сосну.

Внутри бар оказался с избушку бабы-яги, не больше. Диковинные бутылки на жердочках по стенам напоминали ведьминские зелья. Колдовской народ теснился и крючился вокруг столиков, словно грибы из пеньков. Мы разместились за стойкой. Бармен — лысый, разлапистый и с квадратной бородой, — ну чистый тролль, как только что с ели слез, — девчонок приветствовал приятельски, Юру — почтительно. Чучундрии тут же полезли целоваться через стойку, явив миру неплохие попы.

— Нам четыре парашюта, — объявила Помидорка, — Ты же будешь, да?

Я кивнул одобрительно. В плане алкоголя я был в себе уверен: удар держу. Бармен цапнул лапищей квадратную бутылку зелья и сколдовал нечто странное: налил, смешал и поджег, причем в два бокала одновременно. Соединив обе субстанции, как инь и ян, сунул в щель соломинку и скомандовал:

— Вдыхай.

Я затянулся, как косяком. Тролль убрал верхний бокал, нижний же мгновенно накрыл салфетками и грохнул о стойку:

— Пей!

Я опрокинул эту алхимию залпом, — по ощущениям, градусов семьдесят, почти как спирт с минералкой. Вкус странный, типа плавленной карамельки с маринованным огурцом. Зашло, впрочем, легко. Чучундрии взглянули на меня уважительно и тут же повторили. Юра свой парашют тянул через соломинку, словно на управляемом полете.

— Сейчас, пока канал открыт, вы можете пить алкоголь практически без ограничений, опьянения не будет, — мягким своим голосом проговорил Юра. Как ни странно, в барном гомоне его было прекрасно слышно, — голос обволакивал, мы сидели как будто внутри масляной капли.

— А что это за веник был, — спросил я, угадав, что пора, — И как понять — помрет, не помрет?

— Жизнь человека удерживают три нити, — охотно и неторопливо объяснял Юра, — Их ты и увидел, как веник, хотя слово «увидел» здесь подходит еще меньше, чем слово «веник». Впрочем, люди всегда их примерно так и видели. Древние греки, например, говорили о трех мойрах-прядильщицах, которых я и упоминал, скандинавы называли эти структуры — норнами… Суть дела не меняется: существует внутренняя нить, которая удерживает нас в состоянии воплощения, как некое единство, которое может называться Саша, Юра или Анфиса. Эта нить трехчастна. Если она обрывается, структура начинает рассоздаваться и больше не может удерживать энергию. Что лечить, что поддерживать — бесполезно, это как расползающаяся ткань — там залатешь, здесь рвется. Обычно этот процесс занимает девять месяцев и завершается событием смерти. Все это время человек еще жив — и уже мертв, даже если для непосвященного наблюдателя с ним ничего плохого не происходило. Тогда смерть выглядит внезапной. Посвященный же видит, условно говоря, печать смерти.

— А как это натренировать? — спросил я. Выглядело заманчиво — смотришь так на человека и говоришь: тоже мне, бином Ньютона…

— Созерцать трупы. — просто ответил Юра. — Любое мертвое тело, особенно своего вида, вызывает целую гамму ощущений: брезгливость, любопытство, страх… И самое главное, оно как бы вываливается из общей картины мира, как будто в жаркий день ты видишь кусок замороженного мяса. Или, говоря более поэтично, на картине написанной маслом взяли и что-то пририсовали маркером. Происходит это потому, что мир смерти — это антимир по отношению к нашему. Мертвое представляет собой что-то вроде открытой форточки, которая постепенно закрывается, тогда труп превращается уже просто в биомассу, которая, в свою очередь, включается в круговорот жизни: тело поедают черви и так далее. При этом часть некрокода все равно сохраняется на объектах, близких к миру смерти, например, на тех же кладбищах. Это похоже на изморозь или плесень… Научившись считывать некрокод, ты легко можешь его заметить на внешне вполне живом и здоровом человеке. Это значит, что нить либо уже оборвалась либо вот-вот оборвется, и процесс рассоздания запущен и неостановим.

— А самому оборвать эту нить можно? — в лоб спросил я.

— Можно выступить орудием, если врата в мир смерти для этого человека уже открыты. За этим и нужен некрокод — он проявляется раньше, чем обрывается нить. Убить человека, если время его не пришло, — невозможно. Хоть магическими средствами, хоть, скажем, из пистолета — патрон заклинит или что-то в этом роде… Помнишь, как у классика: перерезать может только тот, кто подвесил. — улыбнулся Юра.

Я почувствовал легкую оторопь: мысли мои он читает, что ли?..

— Поэтому, продолжал Юра, — грамотный маг берется делать порчу на смерть только в том случае, если уже видит на человеке проявления некрокода. Тогда смерть выбирает своим орудием именно его, и для окружающих его работа будет действительно являться причиной смерти. Другое дело, что смерть причину всегда найдет: огромное количество людей и процессов в этом мире буквально жаждут стать ее проводником.

— Зачем?

— Причастность к миру смерти дает огромные преимущества. Ничто живое не может тебе противиться, мир как бы замирает в ужасе, и ты проходишь сквозь него, как нож сквозь масло. Это похоже на руку в стальной перчатке, которая сжимает нежное яблоко…

…Я действительно заметил, что не пьянею. Парашюты эти — штука, судя по всему, убойная, — и надо же, ни в одном глазу. Просто сидеть и вливать в себя их зелья, не хотелось. Девки подсели к каким-то пидорам. Увиденное и услышанное сегодня требовалось как-то переварить. Я попрощался с некромагом, помахал чучундриям и отправился в гостишку. Где она, я уже более-менее представлял. В местных переулочках следовало мыслить стратегически: главное правильно выбрать направление, а там кривая выведет.

Подходя к гостишке, я с удивлением почуял недоброе. От стены отделились три сутулые тени и преградили мне дорогу. В ртутном свете фонарей — вислые треники и обезьяньи рожи с запахом гнилостным, с нотками ацетона и жареных семечек. Здесь, в заповеднике, классический гоп-стоп смотрелся дико, как менты на пляже. На меня накатило полузабытое со школы тоскливое чувство: «Ну вот, опять драться…» Гоп-стоп, вообще говоря, вещь скучнейшая. Главное — не отвечать на вопросы, и вовремя, переключиться со страха, увы, неизбежного, в ярость, как будто врубаешь форсированную передачу.

— Слышь, — сипло проговорил центровой, — Ты Гончаров? Карту давай.

Это было неожиданно, и это ничего не меняло.

— Здорово, парни, — сказал я, — Поступать приехали?

Центровой на секунду подвис, подбирая ответ, и я привычно рубанул левой с подшагом, только не его, конечно, а крайнего, чтобы не оказаться в кругу. Дальше произошло странное. Вообще-то я всегда терпеть не мог драться. Каждая драка, даже учебный спарринг, все равно была сверхнапряжением, после которого где-то внутри оставались и накапливались надрывы. А тут мне вдруг сделалось легко, как будто в душном классе зимой из озорства открыли окно. Бабуины превратились в мокрую бумагу, и я почувствовал, как это интересно и весело — когда они рвутся от ударов. Кажется, я улыбался.

Потом вдруг стало очень жарко, и я обнаружил себя лежащим сверху на главном бабуине и методично молотящим его с локтя, причем бабуинова голова с каждым ударом глухо стукалась о мостовую. Второй бабуин, вжавшись в стену, тонко пищал, держась руками за вытекающий глаз. Третий выл в голос, и скреб руками по брусчатке в ужасе глядя на собственное, надломленное, как доска, колено. Выпустив обмягшего бабуина, я поднялся, брезгливо отряхиваясь. Тошнило до кашля. В домах загорались окна.

Теперь — либо подрываться либо кто первым заяву напишет. Инстинкт подсказывал — уходить. Как там потом вывезет, еще неизвестно, нет человека — нет статьи. Оглянулся — вокруг никого. С окон, даже если спалили, уверенно не опознают. Кашляя и спотыкаясь, я провалился в кошачий переулок.

Очутившись в спасительной темноте, прошел несколько шагов, восстанавливая дыхание. Жар в теле не спадал, наоборот, свободно гулял волнами. На каменном подоконнике, как ни в чем не бывало, умывался кот Феликс. Молнией мелькнула спасительная мысль. Я обогнул гостишку. Второй этаж невысоко, мое окно вот оно, я его никогда не закрываю. Окно первого — высокое, в кирпичной облицовке. Кажись, фартаруло. Домик в немецком стиле: снаружи квадратно-гнездовым способом пришиты деревянные рейки. Лишь бы выдержали. Я вцепился и полез котом, благодаря Бога, немецких архитекторов и сенцея, заставлявшего после спаррингов еще подтягиваться по двадцать раз. Оказавшись над окном первого этажа, вытянулся на цыпочки и кончиками пальцев вцепился в кирпичный наличник второго. Принц Персии, блин. На турнике я делал выход силы раз пять, здесь оказалось труднее — держась за кирпичи, кистью не крутанешь и локоть не закинешь. Зато можно было хоть как-то помогать себе ногами. Подтянувшись, я забросил руку в окно и ухватился за раму изнутри. Только бы ее не выдрать. Не дыша, подтянулся еще, забросил вторую руку и зацепил подоконник. Все, теперь меня оттуда не вытащишь.

Ввалившись в комнату, я ломанулся в душ, на ходу скидывая олимпийку и джинсы. На улице уже гомонили. Облив себя водой, мгновенно вытерся, запнул грязные вещи под кровать, путаясь в спортивных штанах, натянул майку, и вышел в коридор, где уже толпились, хлопая глазами, неприбранные пионер-туристки. Отыскав, приобнял Марусю: «Все хорошо». Все действительно было замечательно: как я выходил из номера, видело человек пять, не меньше.