... Я выбрался из избушки вокзала. Единственная деревенская улица представляла собой смесь сверкающей антрацитовой крошки с жирной грязью и куриным пометом. Ощущение такое, словно идешь по выпущенным кишкам. Меня вдруг неожиданно и мощно вытошнило в лопухи. Я умылся оставшейся минералкой и двинулся к сельскому магазинчику. Следовало пополнить стратегические запасы, к тому же, судя по всему, следующий дом после сельпо был как раз серегин. Заполнив минеральными полторашками боковые карманы рюкзака, как торпедные аппараты, я двинулся к следующему объекту.

Серегин дом был приземист, как будто сверху его стукнули кулаком для острастки и слегка притопили в местной почвенной жиже. Во дворе стоял уазик-буханка с раскрытыми дверями и тюками вокруг, — как недоседланный конь. Ошибки быть не могло — Серега явно собирался в путь-дорогу. За забором женщина с длинными вялыми руками развешивала белье. На штакетины зачем-то были надеты обрезки пластиковых бутылок. Я поздоровался и спросил Сергея. Она некоторое время подслеповато щурилась на меня, потом, будто в испуге, нырнула в приземистый дом, как рыба под корягу. Вскоре оттуда вылез рыхлый мужичок в застиранном камуфляже, с физиономией круглой и сальной, как блин. Вид у него был такой, что вот сейчас он тут наведет порядок, а то шляются всякие. Я сыграл на опережение:

— Здравствуйте, — говорю, — Вы сегодня в Кыштып едете? Они мне сказали — с вами.

Серега швыркнул носом, словно пропустил джеб. То ли он вообще не собирался в Кыштып, то ли собирался, но не сегодня, то ли и не в Кыштып вовсе, то ли на ходу переигрывал какой-то хитрый, одному ему известный план. Я поймал себя на мысли, что общаясь со всеми этими аборигенами, где-то в глубине души сомневаюсь: они вообще понимают меня или нет?

— Бензина нет. — выдал он наконец. В этом контексте сборы железного буханко-коня выглядели то ли идиотизмом то ли издевательством.

— Не проблема, — говорю, — На бенз есть.

— Там килОметров сто сорок, — вздохнул Серега.

Я молча протянул ему пятисотку через забор.

Серега вздохнул и пошлепал открывать калитку, словно заклятый. Калитка была замотана старыми колготками. Я ступил за забор и тут же ко мне бросилась длинная лоснящаяся овчарка с сабельным хвостом.

— Ай, хорошая, — добродушно оскалился я и развел руки, словно собираясь ее обнять: как обращаться с собаками, я знал.

Овчарка сделала подобие дрифта, мягко и увесисто ткнулась боком мне в ноги и застучала хвостом, подняв пыль. Я стал чесать ей бок, а она, хватала мои руки мягким ртом, не решаясь укусить. Как будто приличная девушка оказывала подобающее, и в то де время достаточно легкое сопротивление. Серега смотрел с досадой, словно я его жену приласкал.

— Как зовут? — кивнул я на собаку.

— Рада, — буркнул Серега.

Мы пошли к машине. Серега шуганул собаку, полез в сарай и вытащил оттуда канистру бензина.

— Я свой заливаю, на трассе докуплю потом, — объяснил он на всякий случай.

Я пожал плечами, мол, твое дело, забросил рюкзак в «буханку» и кивнул на оставшиеся тюки:

— Помочь? — спрашиваю.

— Ага, — обрадовался Серега, — сообразив, что я все-таки не начальник, и свалил в дом.

Проклиная себя за интеллигентность, я аккуратно сложил вещи, сполоснул руки минералкой, и присел на бревнышко, вытянув ноги. Все-таки, еще мутило.

Серега выкатился из дома, как колобок. Видно ждал, сука, пока я закончу. За ним показалась жена.

— Что ж ты даже чаю не предложил?.. — она говорила тихо, как рыба.

— Спасибо, — замахал я руками, — не надо. Запахов деревенского дома я бы, пожалуй, не выдержал. — Лучше поедем.

Вдвоем мы сняли секцию забора, и Серега выгнал машину. Ворот у Сереги не было. Забор водворили на место и Серега нехотя полез за руль, будто до последнего надеялся, что ехать все-таки не придется. Я взгромоздился в кабину. Было неудобно, как на табуретке. Ладно, продержимся.

Распространяя омерзительный перегар восьмидесятого бензина, «буханка» пролезла сквозь мякоть деревенских улиц, выкатила на довольно приличную бетонку и поскакала рысью. Дребезжание делало разговор невозможным, и слава Богу. Я тупо пялился в поля. Хотелось спать, но на скачущей табуретке задремать было невозможно. К тому же я отчего-то опасался, что если я усну, заснет за рулем и Серега. Минут через сорок Серега свернул на грунтовку и поехал полями, держась в сторону леса. Трясти стало поменьше.

Я опять встревожился, ожидая неизбежно-идиотского разговора типа «Откуда сам? — С Новоахтарска. — Ну и как там в городе? — Нормально. — На практику, значит, к нам? — Ну да»... Нот Серега только молчал и крутил баранку. Добравшись до леса, «буханка» нырнула на просеку, как в нору.

Очевидно, недавно прошел дождь. Колея напоминала американские горки на верблюде. Чтоб не слететь со своей табуретки, я ухватился за ручку над дверью. Низкие сырые ветки хлестали по лобовушке, словно наказывали. Сцепление выло, Серега сопел, «буханку» то и дело заносило задом. Это казалось бесконечным. Лесная дорога-просека то ли воспроизводила сама себя, то ли шла по кругу. Я потерял ощущение времени и все чаще смотрел на часы, пытаясь вычислить, сколько это продолжается и когда наконец закончится. Стрелка часов вела себя странно — то практически не двигалось, хотя я был уверен, что выждал достаточно долго, то вдруг оказывалась на полчаса впереди, хотя вроде бы, только что смотрел.

Неожиданно Серега дал по тормозам, так что я чуть было не слетел со своей табуретки. Впереди оказался довольно широкий, метра три, грязный ручей. Очевидно, его разнесло от дождя. Серега вылез из кабины, но пошел не к ручью, а отвернулся к сосне поссать. Я последовал его примеру, затем подошел к ручью поближе, стараясь не увязнуть: скользкая жидкая грязь засасывала.

— Не проедем ни хрена, — спокойно сказал Серега, закуривая.

Я как-то даже не сразу понял.

— В смысле?! — говорю, — У тебя ж «буханка», нормально пролезет...

Серега даже не удостоил ответом. Докурив, он полез в кабину, и принялся разворачиваться задом, круша кусты на обочине. Дождавшись, пока он завершит маневр, я снова влез в кабину.

— Другой дорогой поедем? — спросил я, чуя недоброе.

— Нету другой, — пожал плечами Серега.

— Погоди, — поперхнулся я, — Так как же?! Ты ж продукты везешь, и вообще...

— Да их нормально снабжают, — махнул рукой Серега, — Нужны им мои харчи... Через недельку подсохнет — приеду.

Неделю торчать в этой дыре выглядело катастрофой.

— Может, досок накидаем, — предпринял я последнюю отчаянную попытку, — Там, вроде, валялись какие-то. Или сосенку, завалим? У меня топорик есть...

— Ага, иди, заваливай, дровосек, мля, — Серега сплюнул сквозь окошко. Очень захотелось врезать ему по зубам — и одновременно в голове пронеслась мысль:

— Слушай, а отсюда далеко вообще?

— КилОметров пять, — почти радостно откликнулся Серега, которому тоже, очевидно не нравилось мое общество, — Дорога одна, прямо до КП. Еще засветло дотопаешь.

— Останови.

Я выпрыгнул из машины. Царапаясь о кусты, добрался до боковой двери, вытянул рюкзак и оскальзываясь, двинулся к ручью, на ходу закидывая лямки. Серега дал по газам, даже не подумав помочь мне переправиться. С-сука. Ладно.

Я подошел к ручью. Лес был теплый и влажный. Остро воняло какими-то кустами. Мгновенно бросило в пот и тут же на меня накинулись жирные, словно первобытные, комары. Матерясь, я давил их с хрустом. Пришлось слазить в рюкзак за репелентом. Облившись с ног до головы, я на какое-то время сделался неуязвим и принялся оценивать обстановку.

Вокруг ручья действительно валялись какие-то обгоревшие доски. Очевидно, когда не было дождей, здесь переправлялись. Я принялся швырять их в грязь, чтоб хотя бы подойти к воде: берег ручья представлял собой жидкое месиво. Я снял кроссовки и закатал штаны. Внимательно смотря под ноги, чтобы не поймать гвоздь, пошел по доскам, балансируя, как канатоходец. Ступив в воду, ушел сразу по колено. Т-твою мать! Попытался вытащить ногу — и ушел второй. Ее вытащить оказалось полегче, зато правая ушла окончательно. Я оказался в стойке журавля. Опорная нога погружалась в топь жутко и неотвратимо. Мелькнула спасительная мысль: на колено, идиот! Второй ногой я упал на колено, оказавшись таким образом в грязной воде по грудь. Зато появилась опора: колено и голень не проваливались, — как доска. Я потянул заднюю ногу и на коленках пополз сквозь ручей, как лось через полынью. Слава Богу, другой берег оказался не таким топким. Я вылез на траву, разбухший от воды и жирной грязи, как прошлогодний утопленник. Несмотря на холодную склизскость, тело горело. Одышка перешла в кашель.

Постепенно приходило осознание комичного идиотизма моего положения. Чего я в самом деле?! Шлепнулся в грязь и решил, что в болоте утопаю. А тут — ручеек развезло от дождей, там и тонуть-то некуда. Теперь зато весь в говнище, идти в таком виде немыслимо, как мыться-сушиться — непонятно. Т-твою мать! Деньги! Я схватился за нагрудный карман, как сердечник во время приступа. Ф-фу-у... Котлета в порядке, только чуток влажная, фигня, просохнет. Вот с остальным — хуже. Ч-черт, где б помыться-то?..

Я нехотя поднялся и закрутил головой. С этой стороны бережок был каменистый. Ближе к кустам я обнаружил неглубокую естественную ванночку, куда от разлива намыло сравнительно чистой воды. А-атлично! И куст как раз, чтоб штаны повесить. Лужица оказалась неглубокой, где-то по щиколотку, и я ползал в ней, как крокодил. Потом, как мог, постирал одежду. Лужица сделалась черной, и отчего-то мне стало неудобно. На всякий случай я бросил в нее завалявшуюся в кармане монетку, — вроде как, плата за банно-прачечные услуги.

Облившись по второму кругу репелентом, я стал думать, как жить дальше. Голый человек на голой земле. Одежда, рюкзак и вещи развешаны по кустам. И до вечера не высохнут ни хрена, вот что я вам скажу. В мокром идти — убьешься. Сотрешь себе все. Значит - нужен костер. Босиком за дровами идти было никак невозможно, и я натянул мокрые трусы, носки и кроссовки. Мало ли, грибников не встретишь — перед медведями неудобно.

Я стал пробираться в лес, стараясь не цепляться за всякое колючее и не терять полянку из виду. Теперь нам бы лесину сухую, как там говориться... дедушка-леший, уваж-помоги, а я тебе добренько скажу, леса твоего не нарушу... В прошлой экспедиции мы записали таких говорков без счета, и надо же вот — пригодилось. Пяти минут не прошло, как я напоролся на сухую надломленную чуть выше корня сосенку, словно дедушка-леший и впрямь услышал меня и ткнул деревянным пальцем в пузо. Как же это я ее в упор не видел?.. Ладно, неважно. Благодарствую, дедушка.

Я скрутил лесину с торчащего корневища и поволок на поляну. Наломав сухих веточек, сложил костерок и придавил стволом. Хорошо, что зажигалку с сигаретами ношу в нагрудном кармане — не подмокли. Сырая зажигалка мокрых спичек ничем не лучше — кремень не высекает искру. Я запалил сухую хвою и костерок весело занялся. Швейцарским ножичком вырезал из куста рогатки, как для котелка, только повыше, и сразу шесть штук. Повтыкал их вокруг костра и развесил вещи. Сушить, похоже, придется в три смены. Теперь — закурить: заслужил.

Я сидел у костра совершенно голый и первобытный, если не считать сигареты. Рядом бурчал ручей. Со всех сторон меня окружала самая настоящая тайга, дорога-просека от склонившихся ветвей напоминала нору. «Значит, нам туда дорога-Значит нам туда дорога...» — крутились в голове строчки из русского подросткового рока. Я вдруг вспомнил, что больше суток ни хрена не жрал. Особо харчами я в дорогу не запасался, потому что — зачем? В качестве минимального сухпайка имелись пара банок тушенки, четыре пачки быстрорастворимой лапши, чай-сахар, чуток карамелек и две кружки — суповая и чайная. Пир богов. Жаль, чистой воды нет, одна минералка. Ладно, сойдет. Если спирт можно разбавлять минералкой, так и чай на ней сварить не западло. Я пристроил две кружки между бревнышек и стал ждать, пока закипит. Чудесный, откровенно говоря, получался пикничок, бабу бы сюда еще, — был бы рай.

Наташка почему-то в качестве бабы здесь не представлялась совершенно. Вот просто образ не складывался, разваливался прямо в голове. Наташка была девушка городская, ее романтика — портвейн, подъезды и Янка Дягилева. Как-то мы с ней в усмерть обожрались крепленого вина на крыше двенадцатиэтажки, где она, кстати, мне так и не дала. Вот смысл был туда лазить?! Здесь все это было неуместно, как скрипка в бане. Лесной бабе полагалось быть молчаливой и послушной, и чтоб волосы стекали на грудь, а ты их убираешь осторожно и ласково...

Я и не заметил, как закипели кружки. Одну за другой ухватил рукавом камуфляжа и выволок из жара. Лапшу хорошо полусырую, а вот чай должен настояться... Я закинул в кружку сразу три пакетика, пусть будет типа чифиря. И сахару побольше. Тушенки придется сожрать всю банку, не тащить же потом открытую... Управившись, я через затяг глотал дегтярный сироп, перекатывая во рту карамельку. Спокойный тягучий кайф. Солнце, багровея, клонилось к соснам. От еды я заметно отяжелел, да и тащиться черт знает куда на ночь глядя, было глупо. Спальник хранился в чехле и не промок, пенка есть, ночи сейчас теплые. Никуда они не денутся в своем институте. Вряд ли Серега, обеспокоившись обо мне, велел снаряжать поисковый отряд. Да хрен с ними.

Я расстелил спальник, сдвинул бревно, чтоб горело подольше, подсохшие вещи убрал в рюкзак, оставшиеся снял с куста развесил на рогатинах, чтоб не отсырели от росы, — и растянулся в спальнике у костра. Стемнело быстро, как занавес опустили.

Странно. В сущности, непонятно, почему люди не спят под звездами. Конечно, здесь иногда бывает холодно. Или идет дождь. Разве это так страшно? И ведь даже когда тепло и дождя совершенно точно не будет, люди все равно норовят забраться под крышу или как минимум ставят сверху палатку. Им же вечно не хватает времени. Ну так — вот же оно. Может, они просто не знают, что звезды излучают время? И зачем им это знать? Ведь если человек хочет пить — ему же необязательно знать, что вода утоляет жажду. Он просто будет пить, едва только увидит воду. Звезды видят все. Времени не хватает всем. Так почему же люди не спят под звездами? Что надо сотворить над человеком, чтобы он, умирая от жажды и видя вокруг себя воду, — не пил? Удивительное свойство человека — делать то, что не хочешь, когда никто не заставляет. И не делать того, чего хочется по-настоящему, и даже запретить себе знать об этом, — по любой причине и под любым предлогом. Впрочем, мы так мало о них знаем... Странно, почему я думаю о людях в третьем лице? Наверное, просто сплю...