... Папа мой как-никак первым привез в Новоахтарск ликеры «Амаретто», бывшие таким же символом благословенных девяностых, как малиновый пиджак. Аж на квартиру в Наукограде хватило. Давным-давно, когда восторженные шестидесятники, строили Наукоград, и в Наукограде — Универ, они не стали вырубать весь Ахтарский бор, и расчищали только непосредственно площадки под застройку. Так что в некоторые квартиры до сих пор свободно заходили, спустившись с сосен, белки. «Наукоград — это, по ходу, лес!» — выразился однажды Андрюха Зыкий. С учетом доплаты за белок, ценник даже на хрущебу в Наукограде был просто атомный.

Потом, правда, дела у папы пошли похуже, так что сделать из меня мажора, чего родители почему-то панически боялись, не получилось бы в силу объективных экономических причин. Считалось, что я должен всего добиваться сам.

Объективно, — способов для этого не существовало. Родители то ли грезили о стройотрядах, где не бывали никогда, то ли — о моей гламурно-журналистской карьере, которую очень хорошо представляли себе по сериалам. Что касаемо стройотрядов, теоретически можно было попробовать устроиться где-нибудь таджиком на лето, но уже точно не в этом сезоне. Журналистику же я опробовал буквально первым делом и довольно быстро убедился, что гонорары внештатника не окупают даже затраты на проезд, и вообще работа журналиста заключается вовсе не в написании высокохудожественных текстов, а в сборе информации, на что уходит хренова гора времени. Не говоря уже о том, что в Универе при всем либерализме системы все же требовалось появляться хотя бы изредка. Поэтому наиболее целесообразна с точки зрения соотношения затрат и результата оказалась подработка охранником, что я время от времени и проделывал: не спать для студента естественно. Из нескольких пацанских историй я сделал неплохие криминальные репортажи...

Конечно, живи я дома, как лапочка, родители давали бы денег без особых проблем, не изобильно, но достаточно. Вместо этого я жил с Наташкой в общаге, потому что молодой организм требовал свое, а о том, чтобы привести девушку домой, не могло быть и речи. Черт его знает, почему, кстати. В общем, как говорила одна моя знакомая с медовского психфака, родители всегда нас любят, только не всегда так, как нам хотелось бы. Дети же, в свою очередь живут не так, как хотелось бы родителям. За что, собственно, мы и пили чистейший огненный медицинский спирт, поставлявшийся ее друзьями- патологоанатомами.

Деньги появились как всегда неожиданно. Проходя мимо Универа, я обнаружил Кабана.

Слегка монголоидный Витька-Кабан напоминал Василия Алибабаевича, который основательно подкачался, и выбился в авторитеты, при этом так и оставшись парнем незлобным и в сущности, наивным. Занимался он примерно тем же самым: «туда не ходи, сюда ходи, а то снег башка попадет...» Небольшой пятачок под универовскими окнами был кое-как обтянут полосатой лентой. Из окна четвертого этажа время от времени вылетали связки допотопных компьютерных плат и со свистом рушились примерно в районе заданного квадрата.

Представить себе, что Кабан решил подработать на летнем универовском ремонте, было решительно невозможно. Витька нигде не учился, на тренировках появлялся изредка, и «гонял на элеганте», предпочитая спортивному прикиду отутюженные брюки, остроносые туфли и рубашки гангстерских цветов.

Мы поздоровались. Витек как-то ерзал: очевидно, с одной стороны, не хотелось палиться, с другой — подмывало похвастаться. Победила молодость.

— Ты же в этой шараге учишься? — кивнул он на Университет.

— Ну. — я снова почувствовал себя в олимпийке.

— Еще такие знаешь где, короче? — Витек продемонстрировал мне осколок платы.

— На хуя? — отвечать сходу было неприлично, и я вернул вопрос.

Витька заговорщицки оглянулся по сторонам и решился.

— Каэмки. Видишь: хуйнюшки зелененькие. Там палладий. Сигаретная пачка штуку баксов стоит. Знаю, где скинуть. Толстый в поточке нашел, но мало. И палево. Знаешь, еще где? Доляха твоя, если что.

Я покрутил в пальцах зеленую подушечку, съедобную на вид. Самое смешное, оказывается, я действительно знал, где взять еще.

— Без базара, — говорю. — Если через лаб заходить, направо весь коридор ими забит. Там шкафы фанерные по бокам и замочки, как на почтовых ящиках.

— Откуда знаешь?

— Пары там были.

— Короче. Чтоб без палева. Принеси одну и ты в доле.

Не давая себе времени подумать, как перед ударом, я двинулся к дверям лабораторного корпуса. Что-то красили маляры, студенты таскали носилки строительного мусора, искупая какие-то грехи перед деканатом. Никакого пропускного режима тогда не существовало: террористическую угрозу ФСБшники еще не изобрели. Я свернул в узкий пыльный коридор. Стены, собственно, и представляли собой шкафы, которые, точно, были забиты платами от совдеповских ЭВМ. В нишах между шкафами прятались двери во всякие семинарские и лаборантские кабинеты. Дойдя до середины коридора, я сунул руку в щель между фанерками, и сравнительно легко отломал подушечку от колючей платы.

Витька ждал меня уже с Толстым. Добытая мною зеленая подушечка привела его в полный восторг.

— Как зайдешь, сразу направо коридор, он там один. И хоть тачкой вывози. Без палева. На крайняк, если спросят, скажи, Бродник приказал, — мстительно проинструктировал я пацанов, и отправился к Наташке.

...Витька, конечно, пропал. Строго говоря, я и не рассчитывал особо не на какую доляху, и в ограблении альма-матер участвовал скорее из понтов и мстительности, чем из корысти. Делать было нечего, и я поперся на вахту звонить папе. В голове крутился ядовитый анекдот: приходит новый русский к старому еврею, — «Пап, дай денег». Вроде и папа не еврей, и я не новый русский, а на душе было гадко.

С вахтершей, тетей Галей, мы были в большой дружбе, так что позвонить она давала охотно, даже удалялась из деликатности. Набрал я номер и говорю:

— Пап, дай денег. На практику еду.

— Возьми двести баксов под тумбочкой, — неожиданно легко согласился папа. Я повесил трубку, выдохнул и уселся на вахтерский скрипучий стульчик. Накатила усталость.

— Теть Галь, хотите кагора выпьем? — спросил я, зная вкусы Галины Григорьевны.

— Вот и хорошо, вот и давай, у меня и яблочки есть. — обрадовалась баба Галя, — Сессию-то сдали? — я кивнул, — Ну и вот. Значит — можно. И Наташу свою позови. Такая хорошая девочка...

— Эт точно, — вздохнул я и потащился за кагором.

Витек вперся в общагу через пару дней, когда я уже успел смотаться за деньгами в родительский дом, и думать забыл об этой истории. Наташка уехала к своим, прощание прошло быстро и без всякой патетики. Общага по-летнему опустела, и пару дней я был предоставлен сам себе. Лежа на своей койко-двери, курил в потолок. Не думалось.

В дверь загрохотали, будто администрация решила меня наконец-то арестовать за аморальное проживание с Наташкой. Голый по пояс с сигаретой в зубах, я пошел открывать.

— Здорово, братан! — Витька вломился ураганом и полез обниматься. Мы охлопали друг друга, как два бабуина. Победительно сияя, Витька вытащил из барсетки и хлопнул на стол котлету денег.

— Твоя доляха, короче. За делюгу.

— От души, братуха, — ответил я, словно переходя на хорошо знакомый, и все-таки, иностранный язык, и как можно небрежнее смахнул котлету в ящик с конспектами. Столько денег сразу, я, откровенно говоря, ни разу не видел. Тем более — мне. Сколько здесь, интересно?.. Пересчитывать или спрашивать было явно не уместно.

Витька между тем извлек из барсетки кубик плана, завернутый в целлофан от сигаретной пачки.

— Будешь?

Я кивнул.

— Давай бумажку, накрапалю. Беломор есть?

Беломор, конечно, был. Я выдернул из филологической тетрадки листок, распотрошил одну папиросу, от второй оторвал картонную гильзу, и, свернув поуже, вставил получившийся «роджер» в первую:

— Забивай.

Папиросу Витек приколотил мгновенно. Обслюнявив, чтоб горела помедленнее, поджег, раскуривая. По комнате распространился сладковато-запретный запах, который не спутаешь ни с чем. План не способствует разговору, это не водка. Мы докурили.

— Тема реальная, короче, — выдохнул Витек, добивая пяточку, — Узнаешь, где еще, — цинкуй. — он записал на тетрадном листочке номер пейджера. — Люди себе хаты покупают с этого.

Проводив Витьку, я открыл окно, прилег на свою дверную доску и как-то незаметно вырубился. Снилась мне Наташка в обычном своем виде — спиной и без лифчика. «Если сиськи из-за спины не видно, баба не настоящая», — крутилось в голове. Я все пытался обойти ее, чтобы прижаться спереди, но она все время разворачивалась спиной, как одномерная картинка. И чем больше я пытался приблизиться, тем больше прорастало изнутри едва уловимое ощущение ужаса, что в чем-то ошибся, что-то сделал не так, и теперь уже ничего не исправить... Проснулся я затемно, от холода. Закрыл окно, надел наконец-то тот самый спортивный костюм, который на самом деле носил довольно редко, и вышел на променад.

Студгородок располагал к ночным прогулкам. Общаги стояли непосредственно в лесу, и ощущать, что в этом лесу ты на вершине пищевой цепочки, было откровенно приятно. Я отправился на стадион. Несмотря на ночное время, кто-то бегал по дорожкам. На трибунах расположились компашки с бухлом и гитарами. Знакомых не было, да и пить уже не хотелось, сколько можно-то, в самом деле. Я забрался на самый верх амфитеатра и присел на бетонную ступеньку, прикрытую деревяшкой. Черная корона леса венчала воронку стадиона. Звуки гитар отскакивали от стен этого колодца. На дне кто-то бежал по вечному своему кругу. Звезды пахли временем. Голова после плана была ясная и пустая. Завтра на поезд. Вот и хорошо.

...С рюкзаком на маршрутке до Новоахтарска ехать было неудобно, и я решил добраться на электричке.

Дорога — освобождает. Я легко шагал под рюкзаком в направлении станции сквозь уцелевший Ахтарский бор. Наташка, странненькие филологини, сумасшедшие особисты, сессия, пьянки, тренировки, пацаны,— отваливались засохшей коркой. Все это уже не имело ко мне никакого отношения. Даже деньги были уже неважны. Вернее — непривычно-достаточны. Я так и не удосужился посчитать, сколько было в той котлете, просто сунул ее во внутренний карман походного камуфляжа.

Внимание мое привлекли странные звуки. Мелодичный перебор гитары время от времени нарушали громкие маты и что-то с шелестом обрушивалось, как вода в унитазе. Перебор при этом не умолкал. Источник этого концерта, очевидно, двигался параллельной тропинкой к станции, так что скоро мы неминуемо должны были пересечься. И точно: две узкие тропки слились в одну широкую и я поравнялся с компашкой дивного вида. С десяток парней и девчонок примерно моего возраста внешне напоминали набор дачной разнокалиберной и чуток потрепанной посуды. Этот — длинный и патлатый, тот —маленький и лысенький, другой наоборот похож на ромовую бабу, девка косоглазенькая, девка квадратненькая, девка просто страшненькая... У всех были рюкзаки и длинные брезентовые свертки наподобие тех, в которых дачники возят свои тяпки. Одеты тоже были кто как: джинсы, камуфляж, дедовские клетчатые рубахи и даже что-то самошитое, — сочетались произвольным образом. Посреди этого паноптикума я с удивлением обнаружил Машку и Зыкого. Машка на ходу наигрывала на гитаре, висевшей на ремне через плечо. Андрюха тут же устремился ко мне и заорал, обращаясь, очевидно, к своей честной компании:

— Разрешите представить: Сань! Самый интеллигентный гопник из всех, кого я знаю!

Дивные принялись осторожно здороваться: Хомяк, Светлая, Сова, Злобный, Боромир... Я понемногу офигевал с этого зоопарка. У людей погоняло обычно хоть как-то соответствует образу или наоборот контрастирует с ним. Я, например, знал не меньше трех Малышей весом за центнер, Кабан был и похож на кабана, а Толстый — не то, чтобы очень толст, но и худым точно не назовешь. Здесь же более-менее узнаваем был разве что Хомяк, тот, что походил на ромовую бабу, да и то если бы можно было раскормить хомяка до размеров среднего слонопотама. Боромир еще учился в школе, Светлая оказалась на самом деле косенькой, а Сова — худой и явно глупой (сочетание редчайшее). Рыжеватый коренастый паренек, больше всех, кстати, похожий на человека, представился:

— Животное.

— Свинья ебаная, — ласково пояснила Машка, гладя Животное по ежику волос, и вправду слегка напоминавших свинячью щетину.

Я ненадолго потерял дар речи. Выручил Андрюха:

— Ты как здесь? Пить будешь?..

— Пить буду, — согласился я, пытаясь как-то сориентироваться в этой стране чудес, — До Новоахтарска, а там в Кыштып на практику...

Мне немедленно протянули пузатую фляжку. Я отхлебнул, готовый ко всему. Пойло напоминало народное полоскание от зубной боли, анатомический спирт и детсадовский компот одновременно.

— Блядь, что это? — спросил я, решив придерживаться брутального стиля в общении.

— Кора дуба с косточками чернослива на чистяке, — пояснил Зыкий тоном дореволюционного официанта, мне даже показалось, что он сказал «на чистяке-с!..». Это означало — на чистом спирту, так что в общем и целом я практически угадал. — Мария Генриховна лично настаивали, — продолжал Андрюха. Машка сделала подобие книксена. «Она еще и Генриховна, оказывается», — успел подумать я, и уловив боковым зрением движение, рефлекторно ушел в сторону. Как раз туда, где я только что стоял, обрушилось то самое, что я давеча слышал из-за кустов.

На тропинке в позе морской звезды распластался кто-то худенький и мелкий, вцепившись всеми четырьмя лапками в химически-яркое полотнище на каркасе, как будто хотел полетать на воздушном змее и не справился с управлением.

— Блятьнахуйебанаврот! — сказало существо и принялось бороться, пытаясь скрутить свой дельтаплан в партере.

— Вот говорил я тебе, Бугаюша, возьми нормальную палатку. А ты — самораскла-адывающаяся... — несколько театрально изрек Андрюха, желая ввести меня в курс дела.

— Да я свернул же ее нормально!., — чуть не плакал пьяный в дым Бугаюша, пытаясь подняться и удержать в объятьях строптивую палатку. Палатка сопротивлялась, как царевна-лягушка при попытке изнасилования.

Вновь обретя Бугаюшу, вся компания двинулась к электричке. Тот на ходу обнимал палатку. Шагов через десять палатка-лягушка выскочила и разложилась посреди дороги, как скатерть-самобранка. Бугаюша бросился на нее и накрыл хилым телом и отборным матом. Я потянулся было помочь.

— Пошли, — махнул рукой Андрюха, — он так всю дорогу упражняется.

По дороге Зыкий объяснился: они— ролевики, едут на ролевую игру. Нет, не свигнеры, хотя ебаться, конечно будут, но не массово. Да, толкинисты — это типа того. Да-да-да, с мечами по лесу, вон даже алебарды есть. Конкретно по Толкиену игр сейчас мало, эта будет по другому фентази, но принцип тот же: наливай и пей.

Выпивать, кстати, не забывали. Бугаюша опять отстал, отрабатывая очередной раунд со своей палаткой. Мы приближались к станции. На опушке леса, метров за сто до выхода на платформу обосновалась еще одна группа ролевиков, уже основательно: был разложен походный столик, на нем выстроились полторашки неведомого пойла, дивный народ расположился на поваленном бревне и не терял времени. Одних гитаристов штуки три. Все тут же бросились обниматься, меня обнимали тоже, хоть я никого кроме Машки с Андрюхой и не знал. «Никогда тебя не видел, ужасно соскучился!» — вспомнилась мне цитата из Довлатова. Все-таки я филолог, а не гопник.

Разговоры ролевиков состояли в основном из воспоминаний об их странных игрищах. Это оказалось непросто: «У нас по загрузу обряд был, нужна кровь темного эльфа. А темные как раз на горке жили и уже засели бухать. Штурмовать нереально просто. Мы тогда к ним Длинную заслали, а у нее сертеф только на суккуба, не на вампира. Она кровь взять не может. Так она додумалась — вселилась в Принцессу и кастанула на Злобного, чтоб тот ее невинности лишил. Принцесса же девственница. Вот тебе и кровь. Те как узнали — бегом к мастерам оспаривать. Мастера до утра срались, прикинь, потом решили — так можно...»

Я, кажется, начинал понимать.

— А как секс отыгрывается? — спрашиваю.

— Повязка на правой ноге. Снять — секс, сорвать — изнасилование. Если красная, то девственница, — охотно пояснила Светленькая.

— А где конкретно повязка-то? — система определенно выглядела интересной.

— А это уже девушка сама решает. Кто щиколотке носит, кто под коленкой, а кто вот здесь, — Светленькая выставила ножку, обозначая край воображаемого чулка.

— Ясно. — Дальше, конечно, логично было бы спросить, где носит повязку она сама, но я еще недостаточно выпил. По сравнению с Наташкой местные девки — это зоофилия. Черт! Вспомнил — и настроение испортилось. Неужели я ее люблю? Или все-таки напился? Нет, раз думаю, что напился, значит еще трезвый. Ладно...

Ролевики, между тем, расчехлили вторую гитару. Машка тенькала струнами, настраиваясь в унисон с Боромиром. Аккорды всколыхнули шелк знамен, перебор двинулся вперед, как набирающая ход рыцарская конница.

— Сэр Джон Бэксворд собирал в поход тысячу уэльских стрелков... — вывел маленький Боромир неожиданно поставленным голосом молодого минестреля.

Что-что, а играть дивные умели. Сова, как фокусница, извлекла неизвестно откуда маленький, словно игрушечный, футляр со скрипкой, и в свой черед вступила в тему. Какой-то толстяк уже отбивал ритм на чем-то вроде там-тама. У Светленькой нашлась флейта, отчего ее косоглазие стало не так заметно. Черт! Да тут половина после музыкалки. Я облокотился на сосну, закурил и слушал через затяг. Андрюха понимающе посмотрел и протянул фляжку. Отхлебнув, я передал ее Животному. Бугаюша мирно спал, свернувшись калачиком на своей палатке.

Словно средневековый дракон, на горизонте показалась электричка. Я потянулся было к рюкзаку, но Андрюха только рукой махнул:

— У тебя же вечером поезд? Ну и поедем на следующей. Чего там на вокзале делать-то?

Мысль показалась спасительной — действительно, подрываться было жалко, хорошо сидим. Почему-то мне было очень уютно среди этих странненьких мальчиков и страшненьких девочек.

Возможно потому, что всегда и везде необходимо было что-то доказывать: пацанам — крутость, профессорам — умность, Наташке — любовь, родителям — что ты не верблюд... А здесь тебя принимали просто так, без всяких пробивонов. И можно было играть любую роль, по собственному выбору. Наверное, при желании, можно даже не играть никакой, только что тогда останется... Думать о сложном я уже не мог, мысли разбегались, как ртуть из разбитого градусника.

— А как так получилось, что ты на Животное откликаешься? — вернулся я к наиболее комфортной для меня роли.

— Да понимаешь, придумал себе погоняло — Вервольф, — охотно рассказал Животное, явно не в первый раз, — Ну а эти (он кивнул на Зыкого и компанию) решили: раз Вервольф, значит, волк, раз волк, значит, животное...

— Свинья ебаная!.. — с готовностью откликнулась Машка. Это, видимо, было что-то вроде системы «пароль-отзыв».

— Это — только для самых близких, — обозначил границу Животное.

— А еще он за голову кусать умеет, — подскочив, добавил Андрюха Зыкий.

— Это как? — искренне удивился я.

— Показать?

— Ну давай.

Неожиданно ловко Животное ухватил меня за голову, разинул пасть и укусил, как свинья. Боль неожиданная и непривычная, как будто проломили череп острым металлическим предметом.

— Ни-и хуя себе! — только и взвыл я, отрывая Животное.

— Только без обид, только без обид, — махал руками Зыкий.

Драться, впрочем, было глупо, и я заржал, держась за череп.

— На, для дизинфекции, — Андрюха протянул мне полторашку.

Я понял, что это уже просто спирт.

Пьянка потеряла берега и сорвалась лавиной. Кажется, я боролся с Животным, потом с Зыким, потом всей компанией орали «Короля и Шута»:

— Р-разбежавшись, прыгну со скалы!

Вот я был и вот меня не ста-ало!..

Мы проводили еще одну электричку, потом еще... Уже точно пора была ехать. Какая-то мягкая девочка обнимала меня за плечи и пахла спиртом...

...проснулся я в плацкарте. Едва ощутимый ужас полностью уничтожил похмелье: уй-и, бля-а... Я произвел осмотр: рюкзак на месте, кулаки не разбиты, лицо тоже. Голова... ах да, Животное... Свинья ебаная. Деньги!! Уф-ф, на месте. Видимо, никому и в голову не пришло, что мой камуфляж может содержать такие сокровища. Полторашка минералки тоже нашлась в боковом кармане рюкзака. Пил — как на раскаленную конфорку лил. Теперь — поссать. Стараясь не сгибаться, я нашарил кроссовки и поскакал в сортир. Свободен, слава т-те, Гос-споди. Жить сделалось возможно. Я умылся, как мог, обтерся влажной салфеткой, закинул в пасть жвачку со вкусом мяты омерзительной. Мутное зеркало показало: вид относительно приличный. Вернулся в свою отсечку. Рассветало, в поезде еще дремали. И без того невыносимая духота смешивалась с моим перегаром, который не брала ни жвачка ни минералка.

Ладно, вроде нормально все. Только — как я здесь оказался, все-таки?.. Последнее, что помню — как лазил на сосну вызывать электричку. По ходу, вызвал. Но как доехал? Как купил билет? Как в таком виде сел в поезд? Как мусора на вокзале не приняли?! Немыслимо. И кстати, где я? В смысле — куда, собственно, еду и куда уже успел доехать? Билеты нашлись в нагрудном кармане камуфляжа. Так: Новоахтарск-Владивосток, 4 зона, станция назначения: Сойга. Вроде, все правильно.

— Простите, какая следующая станция? — успел спросить пробегавшую проводницу, стараясь дышать в сторону.

— Сойга, через полчаса прибываем.

Офигеть. Это значит, если, предположим, я все-таки успел на вечерний поезд, что, между прочим, нереально, то получается — проспал больше суток: ночь, целый день и потом еще ночь, сейчас как раз утро. Куда вчерашний день-то делся?! Не помню от слова совсем. Вот тебе и настойка на косточках чернослива. Неужели за целый день меня никто не разбудил, хотя бы случайно?! Я что, даже поссать ни разу не сходил? Это — после вчерашнего, вернее, получается, позавчерашнего?! И главное — не помню ну ничего, ни фрагмента ни осколка. Ладно. Как говорила в таких случаях Наташка, раз я ничего не помню, значит ничего и не было. Бушлатить у меня нет привычки, автопилот хороший, — я себя знал. Подхватив рюкзак, я устремился в тамбур. Не хватало еще остановку проскочить.