...В нашу с Наташкой комнату я приперся под утро. За небольшую взятку коменде мы жили вдвоем в маленькой. Сняв кое-как штаны с носками, я влез под одеяло. Наташка дернула плечом и отвернулась. Черт, я и забыл: мы же вчера поссорились, и я поперся бухать в четыреста одиннадцатую... Когда я выпью, мне всегда кажется, что все хорошо. Спасительный сон оглушил.

Проснулся, как из нокдауна поднялся. Кажется — минуты не прошло. Ящик битого стекла в голове. Я прошлепал к столу, цапнул полторашку минералки и стал пить, как верблюд. Наташка уже встала. Сидела за компом в одной майке, подтянув длинные белые ноги. Демонстративно не замечала. Где их только этому учат?.. ПТУ, что ли, какое-то бабское?.. Еще недавно я бы полез к ней, заигрывая, и наверняка бы уложил, — секс с похмелья имеет свою прелесть, — но сейчас отчего-то сделалось зло и гадко, как будто поймал ее на вранье: я ведь пил по-настоящему, а она отыгрывала какой-то свой дурацкий спектакль. На пьянство она обидеться не могла, поскольку и сама еще не так давно блевала в форточку, когда сортир был занят. Самое главное, я никак не мог вспомнить, что произошло вчера, хотя поссорились-то мы с ней еще до пьянки. Слишком часто это в последнее время случалось. Ладно, так даже лучше, — Кыштып так Кыштып. Я повернулся и пошел в сортир — блевать и чистить зубы. Еще же в деканат этот чертов...

В общажный коридор я вышел вычищенный, как покойник из морга на собственные похороны. У окна курили первокурочки. В летнем солнце изгибы юных тел светились сквозь халатики. Их хотелось развернуть и облизать, как карамельки.

— Сань, привет! — зачирикали девчонки. — А Бэрик вчера опять по общаге с ножом бегал, даже порезал кого-то, смотри — кровь!..

Я любил, когда меня так называли — Сань: Сань пришел, Сань сказал, Сань мой, Сань...

Мозг не успевал за их скороговоркой. Я медленно повернул голову, — действительно, какие-то бурые пятна по коридору, может и кровь, черт его знает, странно, что я это проспал... Про Бакира думать не хотелось. Болтать сил не было — от дыма сигарет с похмелья мутило. Пожав плечами неопределенно, я затопотал вниз по лестнице.

На воздух из общаги я вывалился, как в прохладную речку нырнул. Летняя духота еще не успела набрать силу. Первым, кого я увидел, был, конечно, Бакир. Ночной живорез мирно пил свою утреннюю «Девятку Крепкую» на лавочке. Мне он обрадовался, как родному:

— Будешь? — протянул обслюнявленную бутылку. Я только руками замахал:
— Не-не-не, я к Злобиной иду сдаваться. Как сам?

Бэрик, очевидно, испытывал потребность объясниться. Буряты в трезвом виде необычайно интеллигентны и рассудительны. На их родине до сих пор функционируют дацаны —род буддистской духовной семинарии. Пьяными же они превращаются в безумных воинов Чингисхана, чьими потомками себя считают на полном серьезе.

— Да понимаешь, отдыхали культурно. — Я присел на лавочку, чтоб не слушать стоя, — Ну и картошки решили пожарить. А ножа нет. Сходил к соседям, дали, конечно... Ну и порезался, пока возились... Пошел отдавать, а они — в крик... — левую лапу Бакира действительно украшал глубокий свежий порез. Мы добродушно поржали.

На самом деле, порезал Бакир кого-то или нет, было совершенно неважно. Я вполне допускал, что этой ночью он мог действительно всего лишь чистить картошку. А человека порезать — скажем, завтра или через неделю. И вообще, одно другому не мешает, — мало ли, шел ножик отдавать, а тут... Риск нарваться на пьяного бурята в общаге был примерно таким же, как, скажем, подцепить венерическое заболевание или угодить под машину, — никто не застрахован, жизнь от этого не останавливается. Бурят обычно завозили в общагу уже поздней осенью, — их ежегодно набирали по какой-то специальной программе поддержки малых народностей. Это называлось — Батыево нашествие, своих девчонок в душ мы провожали с молотками. После первой же сессии буряты вылетали практически стопроцентно. А Бэрик оказался умный, даже какой-то древний язык знал... Пожав ему здоровую руку, я двинулся в Универ.

...Ольга Петровна Злыгостьева была тетка, в общем, неплохая, просто относилась к чрезвычайно распространенному в филологической среде типажу «уж замуж невтерпеж», отчего ее отношения к юношам-филологам все время скакало из крайности в крайность, в зависимости, видимо, от фазы нестабильного женского цикла. Собственно, ничего особенного от нее и не требовалось,— направление деканата на практику вообще брали довольно редко, обычно все загодя знали кто куда и с кем едет. И все-таки в какой-то неведомый институт, да еще на краю географии, разумнее было явиться с бумажкой. К тому же, в ходе вчерашнего заседания выяснилось, что ни я, ни Вовик Толстой, ни заглянувшие позже на огонек старшекуры, — совершенно не представляли себе, что это за археософский институт такой, и как туда попасть. Какие-то концы должны были быть в деканате.

Хорошенько прожевав лавровый лист, чтоб сне спугнуть Злыковую перегаром, я украдкой сплюнул горькую кашицу в мусорницу, принял вид лихой и придурковатый, и, постучавшись для приличия, устремился в дверь деканата. Секретарша Людочка, баскетбольного роста девица, набирала что-то на компе. Замдекана, Оксана Вадимовна Сизая, стоя рядом, подслеповато щурилась в монитор — очевидно, руководила процессом. Рядом с Людочкой она напоминала карманную собачку за задних лапках. Эта парочка меня недолюбливала. Людочка питала слабость к студентам классического образца, субтильным и стеснительным, прелести ее в настоящее время вкушал Данечка Пильник из триста пятой. Сизая тоже до сих пор жила в общаге, и все не могла мне простить, что в начале первого курса, приняв ее за студентку, я обратился к ней на «ты» с каким-то пустяковым вопросом, будучи, кстати, совершенно трезв. По мне так это был скорее комплемент, — Оксана Вадимовна давно перевалила за тридцатник, — хотя правду говорят: мелкая собака до старости щенок. Но Сизая и вправду оказалась сучкой, въедливой и злопамятной.

— Господи-ин Гончаров! — провозгласила она, явно смакуя фразу. — С чем пожаловали?
— Все осознал и прошу сослать меня в Кыштып, — ответил я с белогвардейским полупоклоном и щелкнул каблуками кроссовок.
— Не паясничайте, — махнула лапкой Сизая, возвращаясь к созерцанию монитора и демонстративно утрачивая ко мне интерес.
— Ольга Петровна у себя? — спросил я.
— Попробуйте, — дернула плечиком Сизая.

Уклонившись от волны презрения, как от левого прямого, я повернул ручку второй двери. Злокозьева располагалась за деканским своим столом, сияя совершенными овалами лица, очков и грудей, как богиня Луны на алтаре черного мрамора. Мне почему-то отчетливо казалось, что она не сидит за столом, а томно на нем возлежит.

— Проходи, Саша, — проворковала она, вызывая со своими очками вовсе уж порнографические ассоциации. Видимо, на почве похмелья и Наташкиных выкрутасов я заработал себе сексуальный невроз.
— Ольга Петровна, я в Кыштып на практику хотел, — просто сказал я, — Мне нужно направление от деканата и контакты.

Не говоря ни слова, Злокооокая плавно подхватила какой-то бланк и не ускоряя движения что-то на нем написала. Я готов был поклясться, что она облизывает при этом колпачок от ручки, хотя конечно, ничего подобного Злокостьева не делала. Также молча, белоснежной полной рукой она протянула мне бумажку. Вот сейчас — закрыть дверь на защелку, тогда она встанет из-за стола, и... Но видимо, я все-таки интеллигент.

— Большое спасибо, Ольга Петровна, — услышал я собственный голос, и на какую-то долю секунды увидел себя, уходящего: странно, действительно спину обтягивает олимпийка, я ж вроде в деканат прилично оделся... впрочем, может это Злыгостьева меня таким запомнила, вот ей и казалось... Тьфу. Пить меньше надо.

Выбравшись из заколдованного деканата, я уселся на подоконник с видом на сосны, и принялся изучать добытую грамотку: «Направляется на практику студент... так, действительно какой-то Институт Практической Археософии, пос. Кыштып Ахтарского края…», а/я... телефон... это хорошо. А это что такое, спрашивается?.. Приписка: «Согласование 1-го отдела обязательно!», явно Злыбановой лапкой, да еще и дважды подчеркнуто. Шутить изволите, Ольга Петровна?.. Возвращаться и уточнять не хотелось. Теоретически я знал, конечно, что в Универе просто обязан существовать особист, но где он прячется и на кой черт вообще нужен в наше-то время, совершенно не представлял.

Экзамены уже закончились, хвостов у меня, как ни странно, не было, в общагу возвращаться не хотелось, и я отправился бродить по Универу куда глаза глядят. Универ при всей очевидной бессмысленности творящегося в нем, в то же самое время оставался для меня какой-то точкой опоры, знаком, что невозможное возможно. Тридцать человек на место, все говорили — забудь, да и я особо не рвался, при моей подготовке я легко выдерживал нормативы в любую спецуру... «Он порадует всех нас поступлением в спецназ» — брезгливо ворчал мой интеллигентнейший папа. В ночь перед экзаменом не спалось, я, не выбирая, вытащил с полки «Героя нашего времени» Лермонтова, чтоб хоть чем-то занять голову, — и утром это была одна и из тем для вступительного сочинения. Не фраер Боженька, ох не фраер...

Изнутри, правда, Башня Слоновой Кости оказалась изрядно потрепанной и населенной довольно странными личностями вроде той же Сизой, и все-таки, ощущение чуда было стойким, как запах кожи в салоне старого автомобиля: уже и модель вышла из моды, и потерлось все, и половина не работает, и все-таки когда-то делали с душой, и никаким Сизым и Людочкам этого до конца не изгадить.

Когда я уже совсем было собирался возвращаться в общагу досыпать, навстречу мне откуда ни возьмись выкатился Бродник. Усатый, пучеглазый и животастый, он был замом по воспитательной работе, которая, слава Богу, не проводилась. Этот про особистов должен быть в курсе однозначно. Я двинулся на перехват.

— Никита Панкратьич, где первый отдел, не подскажете, — продемонстрировал я злобаньковскую бумажку.

Усы Бродника беззвучно зашевелились, что происходило всякий раз, когда он читал или соображал. Изучив документ, он принял решение и произвел звук:

— Пошли.

Я еле поспевал за ним, круглый Бродник катился по этажам-коридорам, что тот клубочек из сказки. Мы остановились перед дверью без знаков различия. Бродник постучал, я готов был поклясться, условным стуком, сунул башку внутрь, потом махнул мне — заходи, — и только его и видели.

В тесном пенальчике кабинета еле помещался помятый дядька в пиджачке. С фронта его прикрывала плита стола, на котором не было ничего кроме пепельницы. В Универе с некоторых пор курить запретили, и пепельница, очевидно, служила знаком особых полномочий. Дядька молча кивнул мне на ветхий стул перед своим бруствером.

— Здравствуйте, — сказал я, осторожно присаживаясь, — Мне нужна подпись на практику. — и положил листок на стол.

Дядька водрузил на рыхлый свой нос очки, отчего сделался похож на Кота-Бегемота, только очень постаревшего, и принялся изучать документ в гробовой тиши.
— Гончаров... — проговорил он, словно я это скрывал, а он вот провел оперативные мероприятия и выяснил, — Читал я ваше дело молодой человек...
— Аморалку признаю, в остальном отрицаю, — меня этот спектакль в стиле ретро уже начинал раздражать. Я вдруг почувствовал навалившуюся тяжесть похмелья, выяснения отношений с Наташкой, всю двусмысленность своего полулегального положения в общаге...
— Веселый хлопчик, — особист то ли изобразил улыбку, то ли продемонстрировал оскал мелких желтоватых зубов, — Я тоже веселый... Ладно, заходи через недельку, мы рассмотрим.
— Чего рассмотрите? — опешил я.
— А вот вопросы здесь задаю я, — строго сказал дядька.

И перегнул палку. Ответь он как-то нейтрально, я бы, конечно, отправился не солоно хлебавши и через неделю явился бы к нему на поклон, как дурак. Но на дворе стояли благословенные девяностые, чекисты и менты сами шакалили на братву, к которой я себя не то, чтобы причислял, но чего уж там, стремился. Я вдруг осознал, что если еще хоть немного поиграю в эту шизофреническую игру, то уже не смогу выбраться, несмотря на всю абсурдность происходящего. Короче, опущусь. Наверное, то же самое чувствует человек, которому вместо нормальной волыны угрожают кремниевым ружьем. Конечно, в тот момент я всего этого не думал. Рефлексы сработали вперед мозгов, и я совершил поступок, которым потом втайне гордился. А именно — выбросил левую руку, как в джебе, и цапнул из волосатых пальцев особиста злыгостьеву грамотку. Дядька зашипел, как упырь, которого полили святой водой из брызгалки.

— С-с вами свяжутся, молодой человек!..
— Это с вами свяжутся, — проговорил я, не отводя взгляда.

Стараясь не поворачиваться спиной и не ускорять движений, вышел из кабинета, и аккуратно закрыл за собой дверь. Разгладив спасенную бумажку, вздохнул с облегчением: в лапах органов остался только небольшой уголок без текста. Сердце колотилось. Проступал ядовитый похмельный пот. В Универе я все-таки предпочел не задерживаться.

Понты мои, надо сказать, имели под собой некоторое основание: среди друзей-спортсменов имелись, конечно, ФСБшники. В Универе же мог доживать свой век только списанный старый пердун, так что еще посмотрим, у кого калибр серьезней.

Вернувшись в общагу, я застал Наташку полуодетой. Куда это она, интересно, собралась? Соображал я уже неважно. Отвернувшись к шкафу, Наташка как раз искала лифчик. Из-за спины выглядывали щечки груди четвертого размера. Я двинулся в атаку.

— Гончаров! — с сожалением произнесла ухваченная мною Наташка. — У тебя только одно на уме.
— А что в этом плохого?! — искренне удивился я.

Наташка возвела очи к небу, мол, легче дать, чем объяснить, что не хочется. Я уложил ее на кровать с панцерной сеткой, под которую была заботливо подсунута лично снятая мной с какой-то кладовки на первом этаже дверь. Сетка таким образом не провисала.

— Гончаров, ты кончать собираешься, — спросила Наташка через какое-то время. Где-то я уже слышал что-то подобное. Точно, блин, всех баб в каком-то специальном ПТУ готовят. Не поймешь, то ли я ее заездил, то ли просто надоел. Кончить с похмелья было действительно проблематично. Процесс затягивался.
— Кончишь с тобой, — проворчал я, слез с нее и отправился в сортир. Душа в блоке не было, только туалет и кран с водой.

Вернувшись, обнаружил Наташку ровно за тем же занятием, что и в прошлый раз. Дежа вю, хоть все заново начинай.

— Далеко собралась? — спрашиваю.
— К Надьке.

Надька была страшилищем, которое обязательно полагается в подружки любой красивой девушке.

— Надолго?
— Вечером буду.

Остро захотелось смазать ей по физиономии, и конечно же, никуда не отпускать. Хотя черт ее знает, скорее всего, действительно к Надьке. Не проверять же. Дальнейшие расспросы уже явно вели к потере лица.

Я лег на кровать и стал ждать, пока она уйдет. Надо было еще отоспаться перед тренировкой. Думал, не смогу уснуть, и вырубился почти сразу.

...Когда я проснулся, уже вечерело. От вчерашнего не осталось и следа. Я схватил спортивную сумку и поскакал на тренировку, — наш зал был довольно далеко от студгородка. Пашка оказался уже на месте. Разминались. Новоиспеченный капитан увлеченно развлекал пацанов правдивыми историями из оперативной жизни.

— И тут у меня закончились аргументы и я сломал ему руку...

Пашка, даром, что ФСБшник, был наивен, и в то же время жесток, как ребенок. Капитана он получил за чеченскую, досрочно. Истории его были универсальны, и постоянно повторялись в общении не только с коллегами и друзьями, но и с девушками. На несчастных девчонок он вываливал душераздирающие анатомические подробности, как правильно ломаются позвонки и суставы, разрывается лицо зажатой в кулаке бамбуковой или стальной палочкой-яварой, и доворачивается нож в ране... Войдя в раж, начинал демонстрировать спецприемы, успокаивая: «я аккуратно»... Некоторые девочки впадали от этого в подобие транса кролика перед удавом, и оказывались таким образом в пашкиной койке. Большинство же просто тошнило.

Я отозвал Пашку в сторонку и довел задачу:
— Виза нужна от вашей конторы. Не знаю, зачем, может, шарага закрытая. У нас особист — какой-то дед ебнутый, вербовать меня пытался.
— Своих вербовать нехорошо. — сказал Пашка. Он уже освоил конторскую привычку, говорить так, чтоб невозможно было понять, шутит он или серьезно. — Давай, посмотрю, что можно сделать.

Работали на этот раз плотно. Я был быстрее на руках, но Пашка врубал лоу-кики, как черенком от лопаты. С первыми же пропущенными Наташка вылетела из головы. После каждого боя менялись напарниками. С Серегой с экономического мы в этот раз что-то зарубились. Я все не мог его поймать и пошел в размен...

...К Наташке вернулся посвежевший, и этой ночью все действительно было хорошо. Блин, хоть не уезжай.

На следующую тренировку Пашка явился какой-то взлохмаченный и бегающими глазками.

— Слушай, — сказал он, утащив меня в дальний угол зала, — а ты там на этой своей практике чего делать будешь?
— Хер знает, — честно ответил я. — Может, сверять, как в четырнадцатом веке слово «хуй» склонялось, может еще что-то такое же важное... может, каталоги составлять заставят...
— Отчет какой-то будешь писать по итогу?
— Пашка, — я наконец-то сообразил, куда он клонит, — Ты охуел?! Еще я в вашу контору не стучал, мы сколько лет друг друга знаем!..
— Да погоди, — замахал руками Пашка, — Чего ты сразу гонишь-то?! Не надо ничего стучать. Ты же по науке этой своей отчет писать будешь?
— Ну придется, наверное, типа курсовой... А тебе-то это зачем?
— Вот и заебись. Курсовик свой нам и сдашь. Напишешь то, что реально делал, и все. Мы скажем, что тема закрытая и у нас защищаешься. Тебе же проще — зачет поставим на халяву. А нам — для отчетности.
— Ну, если так... Только учти: там ни слова не будет о том, кто кого ебет или сколько денег пиздят. Чисто по науке.
— Добре! — просиял Пашка. Было видно, что ему действительно стало легче, — Кто кого ебет, мы и так знаем. Держи свою бумажку. Аж целый полковник подписывал.

Я принял бумажку с некоторым внутренним сомнением. Было в этом что-то из сказки: «отдашь мне то, чего в своем царстве не знаешь».

продолжение следует...