Пацаны курили у подъезда и разминались шампанским из горла — по-гусарски. Бобер в парадном костюме смахивал на охранника из кабака, кем и был. Среди вышибал Бобер считался отморозком, примерно как папаша Бени Крика среди биндюжников слыл грубияном. Бремя авторитета Бобер носил с достоинством загонового шляхтича, обладавшего законным правом объявить войну королю любой державы, которая только посмеет залупиться. Сейчас на его шаферской перевязи отчетливо не хватало сабли.

Накрашенные девки в выходных платьях напоминали советские шоколадные конфеты, которые зачем-то развернули, а потом подумали — и завернули обратно, да в таком виде и подали гостям. Хлопались, обнимались, жали руки. Внимательный Колдун отметил, что девки как-то очень быстро превратились в теток. Примерно то же самое он чувствовал, когда его, совсем еще маленького, брали с собой на взрослые дни рождения. От души приложился к обслюнявленному горлышку бутылки — надо было как-то начинать.

— А Крокодилыч где? Образумился и съебался? — спросил Колдун, прикуривая (женить предстояло именно Крокодилыча).

— Ща за ним поедем, — махнул медвежьей лапой Бобер. — С Аркашей Красивым на джип цветочки клеят. Аркашу помнишь?

Колдун помнил. Аркаша Красивый еще лет десять назад прославился тем, что явился в травмпункт с топором, торчащим из головы, как из пенька. Увидев и осознав, дежурная сестричка качнулась, закатила глазки и стала оседать, как русалочка на хвосте. Аркаша подхватил ее, бережно, стараясь не заляпать в крови, уложил на кушетку и побрел по ночной больнице искать первую помощь. По стене скользила тень из фильма ужасов. На Аркашино счастье дежурил доктор, воевавший в первую чеченскую. И уже через час Аркаша, забинтованный, словно красный командир после сабельной атаки, рассказывал охуевающим ментам, как было дело: возвращался через гаражи, там какие-то отморозки пытались угнать машину прямо из стойла, причем рядом горько плакал и звал на помощь дедушка-хозяин. Очевидно, пришел утречком за машиной, открыл гараж — тут на него и налетели. Аркаша был камээс по вольной борьбе и сын полковника милиции. Поэтому он просто прошел мимо. А топором его рубанул уже сам дедушка — поскакал в погоню, пылая местью, ну и принял Аркашу за злодея: попробуй отличи. Если бы не папа-полковник, менты бы тоже наверняка начали шить Аркаше соучастие, а так записали: нападение неизвестных.

И в этом Аркаша был весь. Как говорил один знакомый Колдуну таксист: карму менять, ауру наращивать. Относительно недавно Аркаша, сам уже будучи майором, умудрился вылететь из ментовки за год до пенсии, по состоянию здоровья, но с формулировкой «по собственному желанию». Он и вправду заработал себе астму на нервной почве и лечился гормоналкой, отчего его разнесло до 150 килограммов. Ментовское же начальство утверждало, что служба тут ни при чем, и Аркаша не мог доказать обратное. А вот голова, как ни странно, зажила без последствий. Только шрам остался. И два осколка с войны.

Обиженный на жизнь Аркаша стал совершенно неудобоварим в общении, так что Колдун искренне порадовался, что не придется ехать с ним в автобусе — пусть лучше цветочки клеит, а потом джипом рулит. Циничный Колдун полагал, что вредный и нудный Аркаша и джип-то свой позволил обляпать с далеко идущими планами: Крокодилыч был юрист, и Аркаша рассчитывал на его поддержку в тяжбе с бывшими коллегами. Что лишний раз доказывало Аркашину патологическую невезучесть: рассчитывать на Крокодилыча в чем-либо мог только человек, в юности получивший по голове топором.

Крокодилыч был дерзкий и обаятельный распиздяй. По мнению Колдуна, он скорее походил не на крокодила, а на осу — пучеглазую и двухметровую. Что заставило Крокодилыча пойти в юристы, невозможно было определить никаким гаданием. Больше всего бы ему подошла профессия адъютанта батьки Махно. Впрочем, возможно, повлиял папа-Крокодил, оттянувший на северах полную десятку и в свои шестьдесят способный залить в себя бутылку водки винтом, а потом уж переходить к запою. Какой уголовник не мечтает о сыне-юристе? Юрист-Крокодилыч плавал несколько мельче: пить мог не более трех дней подряд и находился под уголовным делом всего-то за получение кредита по подложным документам. Одновременно с закрытием собственного дела он рассчитывал получить корочки адвоката. По меркам города Борска жених был завидный.

Колдун черным вороном примостился в автобусе.

Поехали за невестой. Автобус выкатился из колдовского бора и поскакал по главной улице Нового Борска. Впрочем, Новым его давно никто не называл — говорили просто: Борск. Старый Борск был под водой. Коммунисты строили очередную ГЭС и утопили трехсотлетний город, как волхвы Китеж-Град. Рядом построили новый — с пятиэтажками, памятником Ленину на главной улице и тремя заводами по краям. Но хитрый Колдун жил на самой кромочке, там, где по берегу Нового моря сохранилось несколько домов Старого Борска — словно остатки Белой армии не пожелали сдаться большевикам и каким-то чудом переплыли море. Теперь там была зона отдыха — сохранился бор. В бору понастроили коттеджей и небольших домов красного кирпича с зелеными фигурными крышами и двумя квартирами на площадке. В одном из таких и жил Колдун — на коттедж наколдовать сил не хватило. Застроили не излишне плотно, без хамства: даже старое кладбище с деревянными покосившимися крестами и советскими железными звездами, где лежал прадед Колдуна, сохранилось, а не пошло под коттеджи. Хотя там уже давно не хоронили.

В свой черед отхлебывая из горла, Колдун смотрел на свой город, как перечитывают старую, но любимую с детства книгу.

Город был добр к нему — не предавал, не требовал подстройки под свой формат, не быковал и не понтовался. Борск был немоден, но надежен, как старая обмятая по плечам кожанка. Здесь уживались гопники и неформалы, нищие бездельники и подельники федеральных олигархов.

Как-то так сложилось, что весь горький жизненный опыт Колдун получал за пределами Борска — в соседнем Наукограде, рафинированном и чуть дегенеративном, или в зоне пространственно-временной аномалии — Москве. Нельзя сказать, что в Борске не было своего собственного говна. Как раз — сколько угодно: гопники, алкаши, старухи на лавочках... Но Колдун остался жить в другом его измерении — уютном, как хоббичья нора. Его здесь даже ни разу всерьез не пиздили.

В Борске Колдуну нравилась основательность. Здесь все делали, может, и без особых изысков, но добротно, как дом купца второй гильдии. Не то что в Москве, где даже небоскребы накидывали на живую нитку, как костюм для покойника. Старый Борск и был купеческим городом. Недавно, когда Новое море в очередной раз обмелело, показалась могила купца Горохова.

Тороватый купец торговал неведомо как вызревавшей в тех краях пшеницей аж на Парижской выставке и предусмотрительно успел помереть незадолго до революции. Сын его сам отдал большевикам ключи от мельницы и даже простодушно пытался там работать инженером. Но как-то не пошло. На волне индустриализации большевики затопили весь Борск нахуй вместе с мельницей, а вместо мельницы построили три завода, причем один — химический, вонючий. Но с падением социализма освободился и дух купца Горохова и навел порядок: первый завод закрылся, второй, химический, поприжался и больше не вонял, а на третьем и так делали безвредные прицелы для ракет. Теперь еще и стали фасовать быстрорастворимую лапшу, которая отлично помогала с похмелья. Купца Горохова с большими почестями похоронили возле Новой церкви, тем более что дух его давно реинкарнировал в местного олигарха Вову Птицына.

Вова, в лучших традициях жанра, был спортсмен, бандюган и строитель. Но не беспредельщик. Даже на гитаре играл профессионально — в молодости подрабатывал по кабакам, совмещая должности музыканта и вышибалы. Вообще, в Борске чуть ли не каждый спортсменюга либо очень прилично играл как минимум на баяне, а то и на фоно, либо рисовал на уровне абитуриента архитектурно-художественного вуза. Объяснялось это наличием музыкальной и художественной школ практически академического класса, неведомо как прижившихся в пролетарском Борске. Рисовать Вова не умел, зато на гитаре играл до сих пор, и даже охотно посещал концерты, организованные борским же рок-клубом, в котором, если что, и Цою портвейна выпить было бы не стремно.

Поднялся Вова на приватизации социалистического хозяйства: первый борский завод он захватил практически весь, второй, бывший вонючий, пришлось разделить с подельником, Дрилом. А на третьем государство продолжало делать свои прицелы для ракет, поэтому пацанов послали на хуй. Доступ к социалистической собственности Вова получил благодаря дружбе с олимпийским чемпионом по борьбе Михал Иванычем Кожемякиным, который был и гордостью России, и, наоборот, депутатом Госдумы. Причем дружба большого медведя с маленьким, похоже, была вполне искренней. В народе Вову недолюбливали за доставшиеся от купца Горохова властность и прижимистость, а Колдун, напротив, относился к нему тепло: во время оно были они с дедом Колдуна соседями по даче. Колдун деда любил, поэтому на даче проводил довольно много времени. Ну а совдеповские дачи устроены таким образом, что если сосед — гондон, то скрыть это невозможно. Так что Колдун знал точно: Вова Птицын, конечно, не подарок, но, по гамбургскому счету, — не гондон. И то сказать: нормальный москвич вывел бы все бабло к чертовой матери в офшоры и уехал бы на Кипр. Вова же понастроил в Борске столько спорткомплексов, что по квадратным метрам спортивной инфраструктуры на душу населения Борск вышел на первое место в России. Себе же на кормление Вова строил жилые домики — красные и невысокие, как и он сам, чем избавил Борск от кошмара панельных муравейников. Обо всем этом любил с гордостью докладывать мэр, пока его не посадили. Когда чекисты снова пришли к власти, Вову посадили тоже, но ненадолго. Из тюрьмы он вышел посвежевший, и Колдун был за него искренне рад.

Сейчас круглые Вовины глаза смотрели на Колдуна с фотографии на стене пивнухи (тоже, естественно, Вовиной) — кортеж остановился залиться пивом на дорожку. Вовина фотка была здесь, очевидно, вроде портрета президента в чиновничьем кабинете.

Скучнее свадьбы, на самом деле, нет ничего, разве что порнуха. В этом смысле выкуп невесты из обоссанного подъезда в привокзальном доме напоминал Колдуну сцену полового акта в общественном сортире. Изрисованный хуями подъезд был посильно украшен ленточками и сердечками. Словно выводок Чужих из раздолбанного космического корабля, оттуда выскочили бабы и завизжали — требовали выкуп.

Под их раскраской проступали яркие пятна многоножек. Ресницы шевелились усиками. Складчатые тела под шкурками платьев извивались сами по себе. Хотелось одновременно выскочить в окно и раздавить каблуком.

По счастью, выкуп невесты не занял много времени. Хотя, по мнению Колдуна, такую если и брать, то с хорошей доплатой — и тут же скидывать. Невеста напоминала старую праворульную тойоту: подушатана, но еще походит. В белом платье она выглядела перекрашенной в гараже. Сколько там, интересно, хозяев в пэтээске? Рыжая оторва была притягательна той неведомой шалой силой, которая с годами только настаивалась и крепла: невкусно, но башню сносит, как с конопляного отвара. Колдун хорошо знал эту силу. На него она тоже отчасти действовала, но спасал приобретенный в юности иммунитет. Баб такого типа Колдун для удобства называл тварями. И чуял их за версту. Но Крокодилыча вытащить даже не пытался. Знал: если уж человек в это попал, то все, бесполезно. Это как ветрянка: должен переболеть. И чем старше, тем тяжелее переносится. Удивительно только, что у одних вырабатывается иммунитет, а у других — зависимость и бесконечные рецидивы.

В загсе все произошло быстро и без мучений. Крокодил-Старший благословил молодых. Мамаши всплакнули. У невесты отца не было. До ресторана оставалось еще часа два — поехали кататься. Ко всеобщему облегчению, родители куда-то свалили. Как и большинство тридцатилетних, Колдун несколько опасался родителей — не только своих (при мысли о своих становилось душно), а вообще как вида. По крайней мере, не ждал от них ничего вменяемого. Он любил повторять (приписывая это изречение Сунь Цзы): «Родители — тоже люди. Поэтому от них следует ожидать любой гнусности в тот самый момент, когда ты более всего уязвим». Так что и в горе, и в радости он старался держаться от родителей подальше, и вообще свел общение с ними к протокольно-необходимому минимуму. Он не мог простить им даже не бесчисленных обид и глупостей, за которые те и не подумали хотя бы извиниться, а просто самого факта, что вот это — его родители. Что он родился от слабых и убогих, вырос в слабости и убожестве, это является частью его самого — и ничего с этим нельзя поделать. Кровь — и вправду великая сила, и не у всех она — королевская. Для себя лично Колдун как рабочую версию принял, что его подбросили инопланетяне. И глядя на папу с мамой, видел он не мудрых предков, подаривших сокровище жизни, и не трогательных стариков, всегда готовых принять и отогреть свою кровинушку, а просто немолодого, неплохого, но никакого, в общем, мужичка и неадекватную его бабу. То, что их инвалидность — не их вина, не делало их привлекательнее. Как Антон Палыч Чехов по капле выдавливал из себя раба, Колдун по капле выдавливал из себя родителей.

Отшумела-отгремела свадьба. Уже Аркаша Красивый в молодецкой своей удали ухватил Димасика-Бугаюшу и унес на плечах под добродушный гогот братвы: «Украл вместо невесты!» Уже Юля, муж которой тянул законный свой семерик, осторожно потащила Бобра на выход, как кошка — мышь из норы. Уже невеста рыжая дала команду грузить подарки, оценивающе поглядывая на развалившегося расстегнутого пучеглазого Крокодилыча, оживленно заяснявшего что-то малознакомому какому-то хмырю... Разбирали баб — своих да чужих, допивали кучками по углам, постепенно рассасывались.

— Можно вас? — Колдун посмотрел удивленно. Обратиться так к человеку в Борске на излете пьянки — все равно что «слышь, братан» на светском рауте. И обратно: просящий сам смотрелся диковато, как будто в смокинге явился на колхозную дискотеку и раздражен, что не подали шампанского. Одет вроде обычно: голубенькие джинсики, рубашечка, все неброское, но дорогое и новое. Очочки, прошу заметить, брендовые. Здесь так не ходят. Высокий, моложавый. Видно, что привык командовать, но не по жизни, а по должности. Москвич, что ли...

— Можно Машку за ляжку, козу на возу и телегу с разбегу, — радушно улыбаясь, ответил Колдун и сделал приглашающий жест.

Молодой человек, скрежеща, уселся на стул перед тарелкой с объедками. Он явно не знал, как реагировать.

— Мне вас рекомендовали, — сформулировал он.

Точно москвич. Похож на акулу, страдающую язвой желудка. С виду, блин, лощеные, а запах от них... Может загнуться даже раньше, чем распадется брак, который только что отмечали. Сам приехал, надо же... Хотя может быть еще и невестин бывший ебарь: Земля — планета маленькая.

— Давайте завтра пообщаемся на трезвую голову.

— Меня зовут Тимофей, вот моя визитка.

— Терпеть их не могу, — брезгливо покосился на визитку Колдун. — Говорите номер. Я позвоню. Или не позвоню.

Колдун забил номер в телефоне, пожал Тимофееву руку и направился к выходу. Теплая летняя ночь обняла его. Звезды, какие бывают только у нас в августе, сияли, как промытая хрустальная люстра, и ярче всех был Сириус, откуда и притащили его зачем-то сюда настоящие родители-инопланетяне. С-суки. Колдун осознал, что тоже изрядно пьян — и пошел пешком. Всего-то минут сорок. Пистолет гарантировал свободу передвижения по Борску ночью. Он миновал центральную улицу, залитую потусторонним светом новых светодиодных фонарей, обошел излучину реки в том месте, где спустили ее на Старый Борск, и углубился в свой лес.

Ночной лес — живее всех живых. Если не крутить башкой, то боковым зрением легко увидеть, как снуют и играют вокруг вытянутые повдоль тени — шишиги, существа безобидные и бестолковые. А чуть-чуть уведешь лучик внимания в затылок — и увидишь, как огненным цветком-папоротником расцветает в ночном лесу сила Зверя — первородного, яростного. Мудрого и могучего, как дракон, и невинного, как младенец. Который никому ничего не должен и ни перед кем не виноват, что бы ни делал, ибо все, что делает он — мудрость самой земли и ее желание — священное и томное, которое только ему, Зверю, и под силу удовлетворить. Колдун дышал силой, пил ее жадно и купался в ее волнах, смывая жир людского застолья и липких пустых разговоров. Дойдя до развилки, Колдун увидел густой белый туман, не по времени рано поднимавшийся с погоста. Кто-то растревожил мертвецов. Почуяв живого, белая хмарь жадно потянула к Колдуну острые ледышки страха. Колдун покачал головой, сочувствуя, как сломанному дереву: мол, кто ж вас так... Туман будто вздохнул — и съежился, как признавшая хозяина собака. «Ладно, завтра покормлю. А сегодня не до вас...» — Колдун бросил через левое плечо пятачок — на откуп, и повернул к дому. В лунном свете изумрудные изломы крыши напоминали старинный замок.